Я поняла, что это — мать Валиджона Салимова, тихого и худенького мальчишки с огромными и испуганными ярко-черными глазами. Валиджон почти не говорил по-русски — так, пару фраз. Конечно же, и на уроках ничего не понимал. Большая таджикская семья переселилась в Россию недавно — почему и как, мы не знали. Знали только, что всей огромной семьей — кажется, с пятью или с шестью детьми — живут они в каком-то сараюшке на окраине города.
Мать Валиджона была очень красива — черноглазая, с тонким и прямым носом и ярким и крупным ртом.
Родители начали потихоньку вставать со скамеек и, продолжая общаться друг с другом, прощались со мной.
Отец Дианы сидел и продолжал что-то записывать в блокноте.
Мать Валиджона оставалась на месте. «Не понимает? — подумала я. — Не понимает, что собрание закончилось и что можно идти домой?»
Я вздохнула и подошла к отцу Дианы:
— А вас, Штирлиц, я попрошу остаться!
Конечно же, я так не сказала. Просто попросила его задержаться.
Он оторвал глаза от блокнота, внимательно посмотрел на меня и поспешно кивнул.
Таджичка продолжала сидеть на своем месте. Я подошла к ней.
— Что-нибудь не так? — спросила я.
Она жалко улыбнулась и из ее прекрасных глаз покатилась слеза.
— Не понимаю ничего!.. — произнесла она. — Прости, учительница!
Руки ее дрожали, плечи подрагивали. Я обняла ее и погладила по голове — как ребенка. «Все хорошо, милая! — говорила я. — У вас очень хороший мальчик!»
А она мелко кивала, хватала мою руку и, кажется, попыталась ее поцеловать.
Аккуратно я проводила ее до двери и подтолкнула на выход.
Отец Дианы внимательно и изучающе смотрел на меня.
Наконец, мать Валиджона была благополучно выдворена, и я села за учительский стол.
— А вы… — задумчиво произнес он, — вы хороший человек, Лидия Андреевна!
Я вздрогнула, покраснела и заставила себя поднять на него глаза.
— Да обычный человек… — пробормотала я в смущении.
Потом ругала себя: зачем же так сразу себя опускать? Дура и есть дура! Надо было кокетливо улыбнуться, похлопать глазками и, вздохнув притворно, развести ручками.
Но кокетство и прочее — не для меня. Я — «танк, тяжелая артиллерия»! Слова моего бывшего мужа так прочно засели в моей голове, что…
И я начала разговор. Конечно, про девочку, про Дину. Начала осторожно, но упорно делая вид, что их семейная ситуация мне неведома.
Он молчал, иногда кивал и сидел, опустив голову.
— Да… — наконец произнес он, — вы, разумеется, правы! Дина очень замкнута, необщительна и… — он снова замолчал, — и неконтактна.
— Уроки она учит прилежно, занятиями не пренебрегает, но… Мне кажется, что ей мало что интересно! — поспешно добавила я, видя, как он расстроен.
Он хмыкнул:
— Да, знаете ли… Вы снова правы! А что мне делать? Со всем этим? Ну, как заинтересовать ее, что ли? Может, какой-то кружок? — Он с надеждой посмотрел на меня.
Я кивнула:
— Да-да! Именно — заинтересовать! Хоть чем-то! А вы давно с ней никуда не ездили?
— В смысле? — не понял он.
— Да куда угодно! — разгорячилась я. — Да хоть в Москву! Погулять, зайти в музей, на выставку! Поесть мороженого, наконец. Сходить в зоопарк. Может, она и?..
Он смотрел на меня, не отрывая глаз.
Потом задумчиво произнес:
— А вы, Лидия Андреевна, правы! И как мне это в голову не приходило?
Я только кивнула.
Через три дня, в четверг, выйдя в коридор после последнего урока, я увидела его — отца моей ученицы Дианы Сметаниной.
Он стоял, прислонившись к подоконнику, и смотрел на меня. Я замешкалась, принялась закрывать дверь, завозилась с замком, и он подскочил, чтобы помочь.
Я слышала его дыхание, чувствовала его запах у себя за спиной и злилась на себя.
Как первоклашка, ей-богу!
Наконец дверь мы закрыли и встали как вкопанные — друг напротив друга.
Оба смущенные, по-дурацки молчали.
Наконец я взяла себя в руки и спросила:
— Что-то случилось? А где Дина?
Он мотнул головой:
— Нет-нет! Все в порядке! Просто… — он замолчал, — просто я хотел… вам кое-что предложить!
Я, уже почти владея собой, вскинула брови.
— Да вы меня простите, если что не так! — быстро заговорил он. — Не обижайтесь, бога ради! Я… А вы не могли бы поехать с нами? В Москву? Ну, на экскурсию эту? Да, кстати! Простите! Меня зовут Валентин.
— А отчество? — строго спросила я.
— Да бросьте! — махнул он рукой и повторил: — Ну, как вы на это смотрите?
Я видела, как он замер, ожидая моего ответа. Я видела, как он волнуется. Я видела, как дрожат его руки, как побледнел кончик носа. Как дернулась губа…
С минуту я подумала, кивнула и сказала:
— А почему бы и нет? В конце концов, в столице я сто лет не была!..
Он обрадовался и даже не пытался этого скрыть: широко улыбнулся, и я увидела его ровные, белые и очень красивые, как на картинке в заграничном журнале, четкие зубы.
И я улыбнулась в ответ ему. Так и стояли мы, словно глупые дети, улыбаясь друг другу.
Было решено так: завтра, в пятницу, после уроков — а их у меня было четыре, — мы встречаемся на автовокзале. В час дня.
Мы были страшно смущены и поэтому быстро, торопливо, как-то скомканно распрощались и разошлись в разные стороны: он на улицу, а я — в учительскую, положить классный журнал.
