И яблоки сушила там же, на чердаке, и груши. Груши были дикие, терпкие. А в компоте хороши! В июне ходили за земляникой. Ходили далеко, в дальний лес. Там ее было навалом, целые поляны. А идти километров восемь, не меньше. И это только туда. Я-то молодая, резвая — мне что? А вот бабе было тяжело — уставала. Все садилась на пеньки отдыхать. А я все торопила: баба, скорей!
Варенья мы много варили, если был сахар. Его завозили в августе, два раза в месяц. Брали мы много — килограмм пятнадцать. Если давали. Домой несли в наволочках.
Еще баба делала мне конфеты — геркулес и сахар, на сковородке. Получались такие сладкие и хрустящие лепешечки, словно с орехами. Вкусно! Я всегда была сладкоежкой.
И огород у нас был большой. Картошка, морковка, свекла. Огурчики, помидоры. Сливовое дерево — слива крупная, желтая. Ешь — и сок по рукам.
Огурчики мы с бабой квасили в бочке. Большая бочка, пятиведерная. В нее — побольше укропу, хрена, дубовые листья. Огурчики хрустели!.. Ах, до чего же вкусно!
Весной ходили в лес за молодой черемшой. Тоже квасили в банках — баба твердила, что витамины. В августе и в сентябре — за грибами. Баба видела плохо, а грибы чуяла! Вон, Лидка, говорила, загляни под кусток! Подними ветку елки!
А там и вправду — грибы!
«Ты — мои глаза», — говорила мне баба.
«А ты, — как-то ответила я, — ты… моя мама!»
Выдала и испугалась. Страшно смутилась и убежала. Сидела в сарайке и горько ревела. И было мне почему-то так стыдно…
А когда меня баба нашла — погладила по голове и вздохнула.
Баба суровая была, никогда меня не целовала. А мне так хотелось обняться!
Баба моя — так я ее называла — была старухой крепкой, как старое, сучковатое и заскорузлое дерево. Лицо ее было суровым, губы вечно поджаты. Глаза давно выцвели — «слезы их съели» — так говорила она.
Бабины руки были сильными, шершавыми, шишковатыми и колючими. Столько тяжелой работы они несли на себе!.. День напролет баба трудилась: полола огород, готовила еду, убиралась в избе, доила корову Милочку и убиралась в хлеву. Сама правила и перебирала нашу старую крышу, сама чинила, шкурила и белила печь.
Я тоже всему научилась. Баба все приговаривала: учись, Лидка! В жизни все пригодится!
И тихо добавляла: да чтоб не пригодилось, дай тебе бог!..
Жизнь ее была — не приведи господи! Рассказывала она про это скупо и коротко, а я все упрашивала: ну, расскажи! Про все расскажи!
Баба ворчала: про «все»… Ишь, что удумала! Мала ты еще, чтоб про все тебе!..
А я не понимала, как тяжело было ей вспоминать свою жизнь.
Была она седьмым ребенком в семье. Отец попивал. Мать выбивалась из сил, чтобы всех накормить. Ходила на поденку — к кулакам на заработки.
Приносила копейки, и те пьяный муж отбирал. Лупил ее нещадно — до крови.
И однажды насмерть забил. Забил и испугался — сбежал. Правда, нашли и посадили. Только кому от этого легче? Бабе было тогда тринадцать лет.
— Лицом я была нехороша, — говорила баба, — да и нищая! Кто замуж возьмет? Да и папаша-убийца. Выходит, в детях дурная кровь, вот так…
Однажды, в черный день (слова бабы), схватило у нее брюхо. Да так сильно, что брат испугался и бросился за соседом. У того была лошадь. Сосед повез бедную девку в районку — так называли больницу в Н. Думал, не довезет — так девка была плоха. Уже и не отвечала и глаз не открывала. Но довез. Взяли в больничку и тут же на стол — операция. Гнойный аппендицит. Оперировал Марусю молодой доктор. Ей пятнадцать, ему двадцать пять. Никто не думал, что девушка выживет. А доктор верил! И сам выхаживал Маруську как мог. Оставался в больнице ночевать, носил ей из дома бульон — жалел сироту. Ну и «дожалелись» — вздыхала баба. Случилась любовь. Влюбился молодой доктор в деревенскую девочку и — пропал.
Пришел к родителям и покаялся: сказал, что Марусенька ждет ребеночка. А вы, мама и папа, вскоре будете дедом и бабкой!
Родители доктора встрепенулись: взять в дом деревенскую девку? Они-то «интеллигенция»! Да еще и с ребенком? Да еще и с огромной родней? Будут наезжать сестры и братья — голь перекатная? А их — всех кормить?
А Марусю надо было уже забирать из больницы. И привез ее доктор домой, к маме и папе. Увидели те девушку простую, неученую, да после болезни худющую и некрасивую и — в скандал! Орали как резаные: не хотим эту девку, деревенщину страшную! И ребенка ее не хотим! И невеста у тебя есть — чудесная девушка! Любит тебя, дурака! А эту… отправляй обратно! Знать ее не желаем!
Маруся это услышала и тихо ушла — в окно. Надеялась, что любимый бросится вслед. Не бросился. Потом еще долго ждала, что приедет в деревню, за ней или к ней. Не приехал. Больше Маруся его не видела. Никогда. А пузо-то росло! Нагло и высокомерно пер Марусин живот и плевал на всех деревенских соседей. И родила Маруся девочку, Полю. Хорошенькую, глазастую. Пальчики нежные — как у доктора. Тяжело было. Братья и сестры. Еще совсем ма́лые. Дочка Полинка. И всех надо кормить. А как без мужика? Тяжело. А кто замуж Марусю возьмет? С таким вот приплодом и репутацией?
