– Что за разврат? – возмутилась Таська. – На минуту нельзя покинуть, везде нужен контроль.
Виктория Робертовна с укоризной посмотрела на Таську:
– Я же говорила! Разучился человек рисовать.
Таська плюнула и начала подметать, шипя от боли.
– Пропил, значит, талант? – спросила она, сгребая влажный мусор в кучу у порога.
Миленький рыдал. Музейщица гладила его по спине и утешала:
– Ну не плачьте, вы же мужчина…
– Я не поняла, чего он ревет?! – сказала Таська, сбросив весь мусор в ведро с помощью совковой лопаты. На бинтах проступили алые пятна. – Шесть лет его это не волновало, а тут вдруг запереживал!
Виктория Робертовна покраснела.
– Я рассказала… Про пожар.
Таська округлила глаза и молча покрутила пальцем у виска: мол, ты совсем, мать?! Музейщица опустила глаза. Собственная нагота ее уже не смущала.
– Миленький… – уже мягко обратилась к нему Таська. – Мне самой безумно жалко, я ведь ничего толком разглядеть не успела. Но кое-что осталось. Поработаешь немного, руки дрожать перестанут – и снова все будет получаться. Паспарту же ты сам клеил, я видела…
Миленький обернулся к ней и сказал:
– Выпить дашь?
– Облезешь.
Миленький снова уткнулся носом в валенок, но уже не плакал.
– Нельзя тебе сейчас пить. Тебе вообще пить нельзя, ты и так все пропил. Такую красоту загубил…
Миленький снова вскочил и заорал:
– И что? И кому от этого хуже стало? Кому здесь красота нужна? Ты закат каждый день наблюдаешь? Птиц слушаешь? Классику – Моцарта, Прокофьева – слушаешь? По музеям каждый день ходишь, Шекспира читаешь, Толстого?! – Он обернулся к Виктории Робертовне и сказал: – Прикройся наконец, что ты мне тут Делакруа, Свободу на баррикадах изображаешь?! Всем насрать на искусство, и мне тоже насрать, – продолжил он, отдышавшись. – Ты меня все бабами попрекаешь. А чем тебе бабы плохи? Они хотя бы красивые!
– Ты как при ребенке выражаешься, скотина пьяная?
Все обернулись.
В дверях стояла женщина, одетая богато, но неброско. В обеих руках она держала по чемодану.
– Ой, Тома… – сразу обмяк Миленький.
– Тамара Александровна? – удивилась Виктория Робертовна.
– Виктория Робертовна? – в свою очередь, изумилась Тамара Александровна. – Очень смелый наряд. Что у вас здесь происходит?
Она оглядела помещение и все сразу поняла.
– Чья идея? – спросила она.
– Моя, – сказала Таська.
– Бесполезно. Я тоже пыталась.
– Усилия нужно совершать не время от времени, а постоянно.
– Ты откуда такая умная появилась?
– Товарищ Спиридонов поспособствовал.
Тамара Александровна еще раз уничтожающе посмотрела на Миленького и Викторию Робертовну, которая поспешно одевалась, а потом обратилась к Таське:
– Пойдем-ка, девонька, побеседуем на воздухе.
– Тома, а я? – робко спросил Миленький.
– А с тобой я потом разберусь.
Таська вышла на улицу вслед за Тамарой Александровной.
– Девонька, ты знаешь, кто такой Спиридонов?
– Знаю. Сводный брат Миленького.
– Кто сказал?
– Спиридонов вчера хозяину во время пьянки проболтался.
Тамара Александровна покачала головой, а потом сказала:
– Девонька, пожалуйста, уезжай.
– Уеду, но только через три дня.
– Нет, уезжай сегодня. Тебя Леонтьев хоть до Волхова довезет, оттуда до Ленинграда и электрички, и поезда ходят, вечером уже там будешь. Не береди Миленького.
– Я вас не понимаю. Если вы ему добра хотите, так заставьте его рисовать, он же без этого умрет. Раньше у него хоть старые работы были, так ведь сгорело все, и никто не увидит.
– Кто сказал, что сгорело?
Таська расширила глаза:
– А что, нет?!
Тамара Александровна узнала Степана сразу, хотя и видела его всего один раз, больше десяти лет назад. Но виду не подала, ибо внезапно догадалась, кто же был злым гением Миленького.
Мать Миленького, Катерина Митрофановна, овдовела во время войны и одна тащила сына, но когда тот заканчивал школу, встретила мужчину, тоже вдовца, с двумя маленькими детьми. Миленький как раз поступил в художественно-промышленное училище и не требовал материнского присмотра. Однако новый муж Катерины Митрофановны умер спустя полгода после того, как они расписались, и двухлетних своих сыновей оставил ей. Пришлось ей снова в одиночку поднимать уже двоих ребят. Разумеется, материально помогать старшему она уже не могла.
Миленький жил в Москве впроголодь, брался за любую работу, только чтобы сводить концы с концами. В это время он увлекся авангардом и наравне с опытными уже художниками выставился в Манеже. Итог был нокаутирующим – вылетел с четвертого курса, даже зимнюю сессию сдать не успел. Хотел вернуться домой, в Тагил, но мать его не приняла – и без того было тяжело. Миленький остался в Москве. Там он и познакомился с Тамарой, которая была на десять лет старше. Тамара работала в кинотеатре, пристроила туда оформителем Миленького, и жизнь постепенно начала налаживаться.
