— Ты бы только раньше пришла, дурочка.… — она шепчет, обнимая меня. — Я бы тебя никуда не отпустила. Илья, Роман — к чёрту их всех. Я тебе помогу. Устроим тебе съём, хочешь — останешься у меня.
Я киваю. Ничего не отвечаю. Слов слишком много было в моей жизни. Сейчас главное — просто быть. Просто выбрать себя.
— Люб, мне просто если можно на первое время бы денег, чтобы квартиру снять, а потом.…
— Замолчи уже, — хмурится сестра, всхлипывая. — Одурела совсем.
— Так, — в наш разговор встряёт этот ее Мирон, до этого слушавший нас молча и малость в шоке. — Это всё прям пиздец полный, я так скажу, дамы. Сейчас порешаем, что к чему.
Я вдруг не выдерживаю и прыскаю. Этот мужик кажется таким простым и прямым, как полено, что мне становится весело. Люба моя, интеллигентная учительница, и тут у нее ноль осуждения в глазах на нецензурщину со стороны парня. А если представить, как родители наши отреагируют…
Меня кормят пельменями и поят горячим чаем. Я узнаю, что этот мужик в майке и трениках — действующий чемпион России по боксу в тяжёлом весе, и с искренним удивлением смотрю на сестру.
Надо же, Любаша моя какая. А я думала, она замуж за ботаника какого-нибудь выйдет.
Хотя, чему я вообще удивляюсь. Я вон трахалась в закрытом БДСМ-клубе с племянником моего мужа, который младше меня на десять лет, так что… не всё в нашей жизни так однозначно.
Потом этот боксер кому-то звонит и уезжает, а мы с Любой вместе укладываемся в кровать, как в детстве, и она гладит меня по волосам, пока я не засыпаю. Наверное, впервые так сладко за последние… годы?
_____________________
ПС. История Любы и Мирона — "Училка и Чемпион".
Прошла неделя. Тихая, почти стерильная в своей обыденности. Я живу одна, в небольшой квартире-студии с большими окнами и видом на дворы. Сама ее выбрала.
Здесь немного мебели, мольберт в углу, запах акриловой краски и кофе — моя личная свобода пахнет именно так.
Сын заходит на чай. Мы сидим за узким столом у окна, пьем с ним чай, он болтает о сессии, о преподавателях, об общежитии. Я улыбаюсь. И впервые за долгое время понимаю — мне просто хорошо. Без подвоха. Без напряжения. Без чувства, что кто-то сожмет горло в любой момент.
Да, боль еще гнездится под рёбрами. И сердце время от времени каменеет. Ведь я влюбилась. И меня тянет к Илье, мне хочется почувствовать его тепло рядом, хочется прикоснуться к его идеальному телу, хочется, чтобы он поцеловал меня.
Но я выбрала себя. С болью и каменеющим сердцем, но себя. Давно ведь следовало.
Картина на мольберте почти закончена. Я всё еще не знаю, что именно рисую. Это просто пейзаж с серым небом и одинокой дорогой. Но каждый мазок словно снимает с меня слой боли.
Костя уходит, и я поднимаюсь со стула, чтобы провести его. Он целуем меня в щеку, улыбается и убегает в свою жизнь.
Да, это еще одна ступень, на которую я заставила себя вскарабкаться, обдирая коленки — мой сын уже взрослый. И у него своя собственная жизнь. Свои ошибки и свои выводы.
Я, конечно, всегда буду рядом, всегда помогу, чем только смогу. Но ему больше не нужны мои жертвы. И не факт, что когда-то вообще были нужны.
Когда Костя уходит, я иду к столу к журнальному столику у дивана, на котором лежит большой жёлтый конверт.
Документы на развод.
Они пришли сегодня утром, аккуратно сложенные в конверт с уведомлением. Последняя точка. Мне осталось только подписать и вызвать курьера.
Я открываю сумочку, чтобы достать шариковую ручку, когда смартфон на столе начинает глухо вибрировать. Номер не знаком, и это напрягает.
Я беру трубку, машинально отвечаю
— Да?
— Это Лилия Андреевна Агаева? Жена Агаева Романа Константиновича?
Мир на секунду теряет звук. В ушах шумит.
Я бывшая. Бывшая его жена. Уже почти, без десяти секунд.
— Кто это?
— Меня зовут Светлана, я медсестра. Мы два дня не можем до вас дозвониться. Роман Константинович попал в аварию. Срочно приезжайте в клинику на Ленина. Он в сознании, но состояние тяжёлое.
Пауза. Потом гудки.
Я хватаю куртку, мну в руке документы, словно они могут быть щитом.
Подписать сейчас?
Складываю конверт пополам и засовываю в сумочку, а потом вызываю такси. Поездка занимает двадцать минут. Двадцать мучительных минут, в которых все звуки сливаются в одно сплошное "что теперь?".
В холле больницы меня встречает врач. Мужчина лет пятидесяти с серьёзным взглядом. Он говорит чётко, без лишних слов.
— Агаев жив, в сознании, травма головы в результате ДТП. Его подрезали, и машина слетела с моста, но об этом подробнее расскажет полиция.
— А что по состоянию? — я всё еще не решаюсь сказать, что по сути, уже не имею отношения к этому человеку.
— Проведено обследование. У него сохранён интеллект, он вас узнает, но… — тут врач делает паузу, — он признан недееспособным. Возможно, речь восстановится частично, но по закону он уже не сможет самостоятельно принимать решения. Ему потребуется уход. Постоянный.
Я ничего не говорю. Только киваю.
Меня провожают в палату. Я вдыхаю воздух больницы — он тут другой, пропитанный совсем иным страхом, не такой, как в психиатрической клинике.