Мороз, раскрывая перед ними дверцы, захохотал было, но, скосившись на упрямый, иссеченный морщинками лобик Марюськи, осекся: девочка не шутила.
– Сударыня, вы случаем не мужененавистница? – слабосильный аккмулятор кое-как «схватил», и машина двинулась к шоссе.
– Еще чего? По обоюдному согласию всегда пожалуйста, – повернувшись в полоборота к устроившейся на заднем сидении Оленьке, Марюська подмигнула, вызвав понимающий мелодичный смех.
– Ладно, рассказывай: откуда свалилась? – оборвал Мороз: пошлости в женщинах не терпел. – Что ты? Где? Вообще – как? – Вообще – всегда! – Марюська вытянула длинные ноги, потянулась. – В этом году поступила на филфак. Бабушка умерла. Квартиру забрали. Так что живу в общаге. Вот вместе с девчонками. Старею – скоро восемнадцать стукнет.
– А… родители?
Марюська хмыкнула:
– Маманька как в девяносто первом укатила с папашей, так до сих пор по гарнизонам с ним мотаются. Он все еще майорствует, тупица. А она рога ему на всех полигонах нанизывает. Но зато и не бросает. Такой вот вариант женской верности. Так что живут – не разлей вода.
Она цедила злые, полные презрения слова, а сама не сводила испытующего взгляда с Мороза. Он и сам вслушивался в себя, ощущая странное сочетание звенящей пустоты и облегчения. Все эти годы он избегал упоминаний о Садовой, боясь разбередить то, что едва зарубцевалось. И вот теперь услышал и – ничего! Оказывается – боль умерла.
Дорога полетела весело. Мороз едва отбивался от сальных Марюськиных подколов – по несколько нарочитой развязности он определил, что девочка прошла не через одни руки; сам он травил бесконечные анкдоты, то и дело исподволь поглядывал в зеркало заднего вида, где неизменно встречал ответный взгляд Оленьки.
Наконец, оживление само собой спало: заметив переглядывания, Марюська примолкла и отвернулась к окну.
Да и Мороз впился глазами в лобовое стекло: затертые «дворники» не справлялись с обильными хлопьями снега, что сыпал на грязную мостовую и, едва коснувшись ее, таял, присоединяясь к мутным соляным потокам воды вдоль бордюров. Машина устало затрусила по трамвайным путям – они въезжали в центральную часть города.
– Может, перекусим вместе? – предложил опасающийся потерять Оленьку Мороз. Впереди возникла подзабытая, но дорогая ему вывеска – «Шашлычная «У Зиночки».
– Не знаю. Как Оля, – хмуро протянула Марюся.
– Я – за, – зардевшись, согласилась та.
– И это примечательно. Кажется, образовывается консенсус. Нас ждут великие дела, – Мороз вывернул руль к крыльцу, едва удержав заскользившую на гололеде машину.
Кафе, прежде шумное и сиявшее надраенной инкрустацией, оказалось пустынным и на удивление неопрятным – кажется, Зиночка переживал не лучшие времена. Лишь у барной стойки нахохлился одинокий облезлый опоек.
Они уселись за угловой столик под рогатой вешалкой, на которой развесили верхнюю одежду.
– Чего будете? – из-за барной стойки вразвалочку вышла женщина лет сорока с засаленным меню в руках.
– Шашлычки фирменные, само собой, – значительно улыбнулся Мороз, предлагая опознать в нем прежнего завсегдатая. – Шашлычки-то хоть стоящие?
– Нормальные, – официантка сделала росчерк в исписанном блокноте. – А «из выпить»?
– Выпить? Мне если только пивка. А девушки… Магомедов, кстати, у себя?
– Был у себя.
– Тогда…Девчат, вы пока определяйтесь, а я тут нырну на минутку к старому приятелю.
Тут он заметил, что безразличная перед тем официантка с застекленевшим лицом смотрит за его спину. Он перевел взгляд на стенное зеркало: в кафе входили двое крупных парней в кожаных меховых куртках, из тех, кого безошибочно называют качками. Обивая заснеженную обувь о ножки столов, они прошли в подсобное помещение, привычно отбросив барную стойку.
– Так я отлучусь, – Мороз поднялся.
– Вы б лучше попозже, – официантка механически опустилась на свободный стул. Но тот, кого она пыталась предупредить, окончания фразы не расслышал, – следом за визитёрами Мороз проскользнул в подсобку.
– Да я не отказываюсь, – услышал он напряженный Зиночкин голос. – Но говорю, – много! Выручки такой нет. Клиент бедный стал. А аренду, сам видишь, поднимают. Скажи Будяку – пусть снизит. Половину смогу. Больше – хоть продавай. Какая тогда вам польза?
– Ты чего здесь бакланишь? Отказываешься платить?
– Я не отказываюсь. Я заплачу. Но – много. Не вытягиваю. Поговори с Будяком!
– То есть ты хочешь, чтоб я из-за какой-то чурки самого Будяка беспокоил? Так я тебе скажу: это не его уровня проблема. Это наша с тобой проблема. И ты ее, хорек, решишь. Потому что иначе шалман свой ты не продашь! Сгорит он факелом, и – все дела! Привык за Добрыней отсиживаться. Но теперь все: кончился Добрыня и твоя лафа вместе с ним. Нам будешь отстегивать.
– Как хочешь, но без Будяка не решим, – безысходно повторил Зиночка.
– Почему же это не решим? Оченно даже и решим! А ну, кыш в стороны! – Мороз раздвинул плечиком встревоженных рэкетиров, втиснулся в кабинетик.
– Здравствуй! Здравствуй, Зиночка, – он приобнял обескураженного чеченца. – Остальным стоять выжидательно!
