– Сам понимаю. Хорошо бы, конечно, бухгалтерскую экспертизу назначить, – мечтательно прикинул Берестаев. – Да чего уж теперь: срок по делу на излёте, а идти в область за продлением, как понимаю, нам не с чем.
Тальвинский тоскливо вздохнул.
– Звонили мне из областной прокуратуры. Предлагают прекратить дело, – заигравшийся Берестаев принялся разбирать авторучку. – Может, и впрямь пойдем навстречу коллегам? Сумма хищения в общем-то плёвая. Чего там? Девятьсот рублей. С работы её уволили. По партийной линии, меня в райкоме заверили, – строгач с занесением будет. Серьёзные люди звонят, – он испытующе скосился на следователя. – Знаешь ведь, кто у неё, сволочи, в подсобке пасся. Да и тебе перед назначением – лишнюю мороку с плеч. Что мыслишь?
– Проще найти, кто не пасся, – в сейфе у Тальвинского покоилась изъятая при обыске записная книжка – едва ли не дубликат справочника горкома партии. – Мы-то с вами знаем цену этой «души коллектива».
Следователь точно использовал настроение тугого на нажим прокурора – Берестаев с ненавистью скосился на телефон.
Андрей вытащил из портфеля и развернул рулон бумаги, испещренный стрелочками, крестиками, виньетками, подвластными только ему самому, да разве что еще двум-трем особо опытным дешифровальщикам Генштаба. Пристукнул ладонью сверху:
– Вот они, все Лавейкинские связи. До донышка, можно сказать, шахта пробурена. Так?
– Так, – прокурор со сдержанным восхищением всматривался в диковинную схему.
– А вот и не так, – Тальвинский отпустил руки, и рулон скатался в центре стола. – Почему за два месяца не вышли на источник излишков?
– Чего спрашиваешь? Хреново искали.
– Не там искали! Зациклились, что пересортица внутри самого горпромторга затеялась. Мол, сами воруют, сами и химичат. А вот это что?
Из того же объемистого портфеля он вытащил и бросил об стол пыльный полиэтиленовый мешок.
– Ну, джинсы.
– Самострок. И, между прочим, «варенка». Самый сейчас писк. Что скажете? Или в горпромторге еще и подшивают? А кожу вы где-нибудь такую видели?.. Ее в кустарной мастерской не сляпаешь. Явно фабричная штучка. Любая из них в лёт уходит! И такого добра накрыли аж на двадцать тысяч. Почитай, две расстрельных статьи [2] . В этой истории, Юрий Иванович, Лавейкина, дама приятная во всех отношениях, даже не руководство горпромторга прикрывает, а кого-то куда покруче. Потому считаю – дело необходимо направить в суд.
– М-да. Жаль, поздновато дельце это тебе передали. Загубили на корню, пинкертоны, мать их!
В этих «пинкертоны» были все. И районные ОБЭХЭЭСники, при случайной проверке малюсенького поселкового магазинчика натолкнувшиеся на огромные, на двадцать тысяч рублей, излишки и так и не установившие их причину. И начальник следствия Чекин, передавший сложное «хозяйственное» дело пустейшему из следователей – Хане. И лоботряс Ханя, за полтора месяца не удосужившийся открыть папку с уголовным делом. Где-то сбоку «прилепился» и сам Берестаев, по нерадивости и некомпетентности исполнителей оказавшийся в каком-то мерзком, двусмысленном положении.
– Значит, полагаешь, под суд её надо, воровку? – Берестаев навис над перекидным календарём. – Ага! Сегодня у меня выездная сессия, завтра – я в колонии, в пятницу с утра уезжаю в район по «Урожаю», там они меня не достанут. Потом выходные. Это я на дачу смоюсь, – горячечно листая календарь, бормотал прокурор. – В общем, так, Тальвинский. Можешь не спать, не есть, ночевать в кабинете, но не позже чем в понедельник дело должно быть у меня на столе с обвинительным заключением. Всё, действуй!
Следователь заулыбался, почему-то обрадованный перспективе не спать и не есть несколько суток, но прощаться не спешил.
– Чего-то неясно? – теперь уж Берестаев, давно косившийся на сиротливо лежащую тоненькую папочку, заподозрил неладное.
– Вот, – Андрей положил-таки перед ним четыре отпечатанных через копирку листа бумаги.
Берестаевская лысина вспыхнула перезрелой малиной:
– Ты что, следопут паршивый, о себе возомнил? Над прокурором глумить?! Я тебе, мудрозвон, о чём тут битый час толкую?!
– У меня хороший слух, Юрий Иванович, – нахмурился следователь.
– Да пошёл ты! Арест ему подавай. Кого арестовывать собрался, опричник? Мать двух детей за девятьсот рублей в тюрьму?!
– Положим, детишкам за двадцать пять. А Лавейкина воровка.
– Эк удивил. Деформировался ты, Тальвинский: хватай да сажай. Не пацан, чай. Без пяти минут руководитель райотдела милиции. Пора мыслить по-государственному. Знаешь хоть, что по стране и так сажать некуда? Да и кто теперь разберёт? Сегодня матёрый расхититель, а завтра, глядишь, предприниматель, творец новой экономики, – он тряхнул головой, отгоняя одолевающие мрачные мысли, и принялся сгребать разбежавшиеся детали от авторучки. – А такое слово как гуманность, и вовсе, поди, забыл чего означает?
