Есть ещё третий и уж точно четвёртый взгляд, но там начинаются такие страшные дебри, в которые я, пожалуй, пока что не пойду. А скорее всего вообще никогда не пойду.
Лампа
Всякий из нас зажигал однажды лампу где-нибудь на веранде далеко от города в непроглядной ночи.
И собирались на эту лампу страшные какие-то существа: соседи приходили попиздеть про им одним интересное что-то, и крысы вдруг решали, что сегодня им всё можно, и нюхали нас внимательно; выходило вдруг из темноты испуганное какое-нибудь существо — женщина или, может быть, кошка — и смотрело на нас фосфоресцирующим взглядом, оценивая оттуда, из темноты, — злой мы или не злой.
А в основном стучали очень сильно об лампу разнообразные насекомые. Вот уж кого действительно дохуя.
Ну и комары, конечно.
Валентин и Валентина
Над кремлёвскими курантами вспыхнула полночь. Редкие звёзды сбивали с ног одиноких прохожих. На Красной площади голубые ели стояли рядом друг с другом. Кремлёвский нетопырь злобно спал под чужим диваном.
«Кто я?» — спросил Ленин и понял, что у него нет языка. Ночной сторож ничего не ответил и убежал, высоко поднимая ноги в подшитых валенках, чтобы не замарать об говно подошвы.
Валентина шла на первое свидание. Подмышки её шуршали о болонию. Недоеная её грудь громко трепетала — Валентина была девушка.
Инженер Валентин поджидал её за углом Васильевского спуска с неприлично раздвинутой логарифмической линейкой. Ударившись об инженера мягкой грудью, Валентина приветливо распахнула плащ. Под плащом на ней было всё, что нужно для инженера.
Инженер смущённо посинел и упал на мокрый асфальт. Из его рта хлынул утренний компот.
После этого Валентина зачастила в его коммунальную комнату. Инженер Валентин мечтал построить в своей комнате паровоз из одних гвоздей и выехать на нём в первомай. Но мечта его не могла осуществиться из-за узости дверных проёмов и лестничной площадки. Валентин и Валентина часто читали друг другу художественные книги и готовились к будущей жизни, ведь Валентина была девушка.
Они поженились через два года при камвольном комбинате. Инженера спасти не удалось: он умер на руках у Валентины прямо на ступенях загса. Детей у них никогда не было.
Валентина заступила мастером на производство. На производстве она часто пела высоким девичьим голосом песнь о своей судьбе. Её ценили и не выпускали на пенсию, пока она не умерла.
После смерти у Валентины остались небольшие сбережения на сберкнижке и маленькая комната в Марьиной Роще, которая названа так в честь любви Валентина и Валентины.
Иногда в роще в память о них поют соловьи. А иногда не поют, но это уже никого не касается.
Моя последняя мама
Он осторожно ощупал своё новое лицо. Выковырнул ногтем засохшую за носовым крылом муху и посмотрел себя в зеркало. В зеркале было видно, что из всех его глаз по-прежнему текут густые слёзы. Он медленно опустился на пол внизу комнаты и, порывшись в нагрудном кармане («Грудь всегда расположена спереди», — напомнил он себе), достал губную гармошку Вельтмайстер — всё, что осталось от трофейного аккордеона его отца. ,
Издав на гармошке несколько мелодических трелей, он запел глубоким звучным голосом:
Закончив песню, он тщательно спрятал гармошку внутрь нагрудного кармана, распахнул руками окно и вспрыгнул на подоконник. Несколько секунд он колебался, стоя на самом краю: в небе собиралась — гроза, а внизу уже скопились полицейские машины.
Внезапная мысль посетила его: он проверил замок ширинки — замок был широко распахнут. «Хорошо!» — подумал он, доставая хуй. Через некоторое время снизу послышались обиженные выстрелы.
Он застегнул ширинку, ещё раз проверил лицо, оттолкнулся ногами от подоконника и полетел, задевая небоскрёбы своим широкополым плащом и шляпой.
«Мама, моя последняя мама», — успел он подумать незадолго перед тем, как пылающей ракетой вонзиться в трансформаторную подстанцию.
После этого его больше не видели.
Юмор
На сцене писатель-юморист.
