– В наших сердцах, ты хочешь сказать! Что с тобою, сын мой? Почему ты так говоришь?
– Потому что я не иду с вами в море, отец.
Хайраддин ошеломлен. Билал-Ник и Гаратафас тоже не верят своим ушам.
– Но как же так? Уж не болен ли ты, сын? Ты и вправду сильно кашляешь последние недели. Однако морской воздух пойдет тебе только на пользу.
Старого пашу охватывает давнее беспокойство, привычное для него в те годы, когда он был одновременно и отцом, и матерью маленькому Даниэлю.
– Нет, не беспокойся… и вы тоже, мои друзья. Я чувствую себя лучше, чем когда бы то ни было прежде! Но есть важные дела, которые задерживают меня. Я узнал, как раз сегодня утром, что среди племен Тлемсена начался мятеж. Ты же знаешь, отец, что этот город ни в коем случае не должен попасть в руки испанцам. Если в этот решающий момент Абу Зиан и его люди откажут нам в помощи и перейдут на сторону врага, вся наша кампания против императора может оказаться под угрозой.
– Узнаю тебя, сын мой! Ты замечательный стратег! Если мы хотим преуспеть, нам следует позаботиться о надежной охране наших тылов. Ах, как мне будет нехватать твоего таланта в предстоящем походе! Предусмотрительность и острота ума – вот два гения, которые бодрствовали над твоей колыбелью! Приди в мои объятия, дитя мое!
При этих последних словах Хасан бледнеет. Но затем он довольно сдержанно обнимает своего отца, что немало удивляет последнего. Скорее всего, эта неожиданная застенчивость объясняется присутствием Билал-Ника, Гаратафаса и татуированного итальянца, стоящих рядом. Хайраддина переполняет любовь к сыну, и старик не может удержать слез. Они появляются и на глазах его друзей, которые не смеют произнести ни слова. Хасан остается невозмутимым.
– Отец, прежде чем вы отправитесь в путь, я хочу сделать тебе еще один подарок.
К Хайраддину приближается Содимо и становится на колени.
– Этот гравер, создающий прекрасные медали, также выйдет в море. Он будет носителем шифра, который позволит нам легко сообщаться между собой. Я отдаю его вам в обмен на этого человека, – он указывает на Мохаммеда эль-Джудио, – советы которого мне будут необходимы перед отправкой в Тлемсен. Он очень хорошо познакомился с этими местами еще при жизни моего дяди Аруджа.
Хайраддин беспрекословно соглашается. Судорога панического страха сводит спину Эль-Хаджи, едва он слышит имя первого Барбароссы.
– Отец, теперь пора в путь. Чувствуете, как задул со стороны холмов этот благоприятный бриз? Это утреннее благословение, добрый знак, посылаемый Аллахом Всемилостивейшим!
Сиди Бу Геддур уже начал свои молитвенные песнопения, которые затем подхватывают дервиши и марабу. Билал-Ник и Гаратафас прочищают свои глотки. Отцу хотелось бы в последний раз пожать руку Хасана, но Ага уже покидает помост, с которого муфтии еще раздают свои благословения Шархану и его янычарам, солдатам и матросам. Хайраддин направляется к трапу «Реала», что понуждает его повернуться спиной к своему сыну. Последний использует момент, чтобы вложить в руку Содимо один из тех кожаных футляров, в каких прячут письма. Он делает это так осторожно, что только Николь с Гаратафасом замечают его жест. Выразительно взглянув на них, он едва заметно указывает им пальцем на этот футляр. Затем, ко всеобщему изумлению, бейлербей, неподвижно замерший на краю набережной, с лицом, устремленным в морскую ширь, принимается тихонько бормотать стихотворение, слова которого заставляют сжиматься сердца стоящих рядом:
Глава 12
Эти стихи надолго лишают покоя души друзей Хасана. Холодное крыло дурного предчувствия бросает тень на прекрасное апрельское утро, и без того огорчившее их мрачным скрипом весел «Реала», глубоко погружаемых в море, чтобы поскорее вывести громадину корабля на морской простор.