Мы вернулись в Москву, и больше я не ездила с агитбригадой. Нельзя сказать, что я, вдруг, уверовала. Нет. Я осталась убеждённой атеисткой. Просто я решила, что не следует навязывать другим людям свои убеждения, какими бы правильными они мне не представлялись. Хочется людям молиться, пусть молятся.
И ещё. Те глаза. С иконы. Никак не могла забыть этого взгляда.
Я увлеклась театром. Мы ставили современные «экспериментальные» пьесы на «злобу дня». Только вот роли мне почему-то всегда доставались отрицательные. Всевозможные «кисейные» барышни. Мелочные, злобные, несправедливые.
Я понимала, что виной всему была моя не «рабоче-крестьянская» внешность. Что поделаешь, не смотрелась я в роли рабфаковец и передовых крестьянок. Но, с другой стороны, я была не согласна с режиссёром в его излишне прямолинейной трактовке моих персонажей. И старалась сделать их более человечными. Насколько это получалось, не мне судить.
Как-то раз мы «экспериментировали» в одном рабочем клубе. Зал был переполнен. Публика была весьма разношёрстная. От рабочих до входящих в моду нэпманов. Я играла декадентскую поэтессу, полностью оторванную от реальной жизни морфинистку.
Роль была мне антипатична, и я кривлялась на сцене без особого воодушевления. Спектакль уже подходил к финалу, когда я случайно глянула в зал. И увидела
Я, разумеется, не сошла с ума. Я отлично понимала, что глаза принадлежат обычному живому человеку, но я даже не запомнила его лица. И когда ты после спектакля зашёл ко мне в гримёрку с алой розой в руках, я узнала тебя только по взгляду.
Я поняла, что ты – моя судьба. И не ошиблась. Более шестидесяти лет мы, рука об руку, прошагали по нашей общей жизни. Пока ты навсегда не скрылся за чёрной дверью, оставив меня здесь. Одну.
Мы стали встречаться. Бродили по ночной Москве, в которой тогда было полно шпаны и хулиганов. Но я никого не боялась. Потому что ты был рядом со мной.
Помнишь, как ты сделал мне предложение?
Был тёплый июльский вечер. Ты пришёл ко мне с роскошным букетом алых роз и, встав на колени, попросил моей руки. Я не стала ломать комедию и сказала тебе: «Да».
У тебя не было своей квартиры, и ты из общежития перебрался к нам. Ты работал в органах. Тех самых, название которых наши знакомые произносили шёпотом, со страхом оглядываясь по сторонам. А я не понимала, чего в них такого страшного? Ведь там работает мой муж – лучший человек на свете. Самый добрый, самый человечный.
Ты очень уставал на своей работе. И не любил говорить о ней. Но иногда тебя прорывало.
– Как много мерзости вокруг! Как они любят гадить исподтишка! Такими невинными овечками прикидываются…
Ты никогда не разъяснял своих слов. Я и не просила об этом. Сама видела, что творится в стране. Когда милые, обаятельные, интеллигентные люди при ближайшем знакомстве оказываются мелкими, чёрствыми, бездушными, тщеславными эгоистами, не желающими видеть дальше собственного столь любимого носа. От этих людишек можно было ждать любой подлости.
А как любили они писать доносы друг на друга. Так бы работали. И попробуй, разберись: кто прав, кто виноват? Как-то ты показал мне несколько анонимок, написанных на меня. В одной из них я узнала почерк моей самой лучшей, самой близкой подруги, Сони. Сонечки. В чём она только не обвиняла меня! Как только не истолковывала мои невинные слова!
Я не вытерпела и высказала ей в лицо всё, что думала о ней.
Хоть бы покраснела!
– Что я сделала тебе? За что так ненавидишь меня?
Она ничего не ответила. Я вычеркнула её из числа своих друзей.
О том времени сейчас говорят и пишут много несправедливого. Каких только собак не навешивают на тех, кто работал в органах. Таких как ты выставляют исчадиями ада, а себя белыми и пушистыми. Но я-то знаю, как всё было на самом деле. Как эти «белые и пушистые» злобно шипели тебе в спину (в глаза боялись), как гадили, где только можно. А дай им тогда волю, сколько честных голов бы полетело…
Но что я всё о них?
Они сейчас у власти и показали себя с полным блеском. Как прав ты был тогда, когда утверждал, что либералы не доведут нас до добра.
Опять я о дряни. Они тебе при жизни столько крови попортили, а я ещё добавляю.
Прости!
Я родила тебе двух прекрасных сыновей (двадцать шестой и двадцать седьмой годы) и одну девочку (двадцать восьмой год). Почему мы не потерпели пару лет? Наш старший, Ванечка, остался бы жив. Не сложил бы голову в Берлине, в последний день войны.
Тебе повезло больше. Ты вернулся домой. Два тяжёлых и три лёгких ранения не в счёт. Пройти войну и не «оцарапаться»? Так ты говорил. Правда, орденов у тебя было немного. Таким как ты не спешили раздавать награды. А ты их не выпрашивал. Как делали некоторые наши знакомые, «бравые вояки».
Ты всегда был твёрд и принципиален. За что я любила и уважала тебя.
После смерти Сталина начались гонения. Из органов увольняли всех честных и принципиальных сотрудников. Ты ушёл добровольно. Не смог работать с бесхребетными лизоблюдами, для которых желание начальника было выше интересов родины и партии.
