Наркоман он и есть наркоман. Неважно, какого цвета у него кожа – белая, черная, желтая или зеленая, богач он, бедняк или посерединке, самый известный человек на планете или самый безвестный. Неважно, на что он подсел – на наркотики, на алкоголь, на преступления, на секс, на шопинг, на еду, на азартные игры, на телевизор или на «Семейство Флинтстоунов». Жизнь у всех наркоманов одинаковая. В ней нет радости, блеска, веселья. Нет удач, восторга, счастья. Нет будущего и нет выхода. Есть только одержимость. Все поглощающая, все объемлющая, полностью все заполняющая одержимость. Выставлять ее напоказ, чтобы хвастаться, извращенно упиваться славой – это путь в никуда, потому что никак не приближает к правде, а только правда имеет значение. И этот тип на сцене стоит передо мной, перед всеми нами, и врет. Несет сущую околесицу. Только правда имеет значение. А это гребаная околесица.
Лекция заканчивается, раздаются оглушительные овации и восторженные крики, Губы, Волосы, Кожа и Шелк расплываются в самодовольной улыбке, рок-звезда сияет, машет, посылает воздушные поцелуи своим обожателям. Мне надоело, я устал от этой болтовни. Я нервничаю и в то же время счастлив. Странное состояние. Будь я в своем обычном расположении, меня бы уже давно стошнило. Леонард что-то бормочет себе под нос, я переспрашиваю, он смеется и отвечает, что подумывает направить парочку своих дружков потолковать с этим парнишкой по душам. Я тоже смеюсь и говорю – было бы славно. Благослови тебя Бог, Леонард. Славное богоугодное дело.
Мы встаем, пробираемся к выходу, перед выходом оборачиваюсь взглянуть на Лилли – но не вижу ее, не хочу, чтобы мое намерение заметили, поэтому сразу же отворачиваюсь и выхожу. Так хотелось ее увидеть. Так хочется ее увидеть. Возвращаюсь в отделение, иду к себе в палату и ложусь на кровать.
Заходит Майлз, садится на кровать, берет футляр, вынимает кларнет, спрашивает, не возражаю ли я, если он поиграет, я отвечаю – нет, играй сколько хочешь, беру книгу из тех, что привез Брат, беру наугад, не глядя, потому что мне все равно – хочется просто почитать, чем-то занять свой ум. Ярость, голод снова тут как тут, они возвращаются, они живы, они до конца не исчезают, всегда подстерегают меня, пожирают меня. Необходимо чем-то занять свой ум. Не важно, чем. Лишь бы занять.
Беру китайскую книжку, «Дао дэ цзин», потому что она тоньше всех и единственная, которую я не читал раньше. Маленькая, тоненькая, как тетрадка. Название написано простыми белыми буквами на черном фоне. Пролистываю до конца, смотрю на заднюю обложку, там три цитаты, эти слова мне раньше не встречались, но напоминают один в один выдержки из дерьмовых хипповых журналов в духе нью-эйдж. В верхнем углу – код издательской классификации, книга относится к категории «религия».
Я вмиг настраиваюсь на скептический лад. Не только из-за цитат и категории «религия», но и потому, что подобные книги я всегда сваливал в ту же кучу, что книги про астрологию, ароматерапию, магические кристаллы, силу пирамид, целительство, фэн-шуй и прочий хлам, который в разные периоды моей жизни мне подсовывали как средство решения моих проблем. Тот, кто думает, что подобные средства могут решить его проблемы, – по-настоящему решить, а не отвлечь от них на время, в моих глазах все равно что сумасшедший. Но эту книгу мне принес Брат, поэтому я прочитаю ее. Принеси мне ее любой другой человек, она бы уже валялась в мусорном ведре. Когда открываю ее, Майлз начинает играть на кларнете. Он играет плавную медленную мелодию. Она звучит в низком регистре, и я удивляюсь, как ему удается извлекать звуки и дышать при этом. Мелодия очень медленная, и кажется, будто играть легко, но я понимаю, что это не так. Глубокие, спокойные, медленные, нежные звуки кларнета. Не знаю, что за мелодия, но мне нравится.
Предисловие пропускаю. Если книга – полная ерунда, то я своим умом до этого дойду, и ее не спасут разглагольствования какого-то сраного умника, который написал предисловие. Текст состоит из коротеньких глав с номерами от 1 до 81. В главе номер один говорится, что Дао не может быть выражено словами и находится по ту сторону слов. Говорится, что подлинное и вечное не нуждается в словах. Если мы свободны от страстей, то можем познать тайну, а если захвачены страстями, то нам доступны только ее проявления. Говорится, что у тайны и ее проявлений один и тот же источник – глубочайшая темнота. Говорится, что глубочайшая темнота – ключ ко всякому пониманию. Причин бросать книжку в мусорное ведро вроде не вижу, но и убедить меня окончательно ей пока не удалось. Продолжаю читать. Читаю и слушаю глубокие, спокойные, медленные, нежные звуки кларнета. Устраиваюсь в теплом гнезде под одеялом и читаю. Жду телефонного звонка и читаю. Когда Лилли позвонит, я услышу ее голос. Я хочу услышать голос Лилли.
