– Не поздно по времени, но темно, учитывая время года. Я вас не пущу по такой темноте и такой дороге одну.
Кто тебя еще спросит, придурок? Кто ты такой, чтобы указывать ей? И что вообще возомнил о себе, покровитель чертов! Валера рассердился на себя за эмоциональную самодеятельность и излишне заботливый тон. Заигрался, называется! Заигрался, забылся, размечтался…
Да, как же! Сейчас она выйдет из машины. Позволит обхватить себя за талию, чего ему так хотелось последние несколько часов. Потом позволит довести до квартиры и, как пару дней назад, позволит снять с себя сапоги и короткую щегольскую дубленку, которая ничуть не грела ее. А потом разрешит ему усадить себя на диван и греть изящные ступни в его ладонях. Потом, по закону жанра, должен быть чай, непременно крепкий, горячий, пахнущий либо липой, либо мятой. Это было не столь важно, это были уже детали.
Ольга должна будет пить его, обхватив большую глиняную кружку рукавами того самого застиранного до катышек свитера, который обрисовывал контур ее фигуры лучше любой кисти любого прославленного художника. А потом…
Валера зло притопнул ногами, отряхивая снег с ботинок и кромки джинсов. Никакого потом не будет.
Надо уходить от нее. Попрощаться, условиться о завтрашней встрече, как того требовало их общее дело, и уходить. Вскочить на подножку отъезжающего автобуса. Влезть в его теплое, пахнувшее распаренными с мороза шубами нутро. Пристроиться на сиденье. Протопить горячим дыханием в промороженном окне крохотный пятачок чистого стекла и смотреть на пробегающие мимо огни…
Романтично, конечно, но ни хрена не катит! И в автобус не хочется (черт, как некстати заглохла машина). И на огни чужие смотреть из окна совсем не хочется. Смотреть и представлять себе уют и тепло чужого дома и чужого незамысловатого счастья: с субботними вылазками к друзьям, с долгими посиделками у телевизора, с банальным пивом и чипсами.
Посидеть у телевизора и он, конечно же, мог бы, но уж больно не хочется ему уходить от нее…
Оля смотрела на Валеру с изумлением. Он определенно злился. Топтался в снегу стильными ботинками на тонкой подошве, прятался в куцый воротник куртки и почему-то злился. На нее? Да нет, не должен. Она не давала никакого повода. Даже помогла ему обшарить каждый уголок Ксюшиного дома, когда Валера спустился с чердака.
Ничего подозрительно они в доме не нашли, кроме тех одеял, что Валера достал с чердака. Одеяла были старыми, вытертыми до дыр, но чистыми. Кто-то их аккуратно сложил за трубой печки на чердаке и прикрыл сверху пустыми ящиками.
В ящики Ксюшина мать собирала раньше антоновку. Отсылала с оказией дочери в город, дожидалась по весне возвращения пустой тары и снова по осени заполняла их крупными желтобокими яблоками, которые пахли такой пряной, кисловатой свежестью, что у Ольги, например, от одного их вида пощипывал язык.
– Кто мог их там спрятать? – спросила про одеяла Ольга скорее у себя, чем у него. – Ксюша?..
– Она курила? – зачем-то спросил Валера, когда они уже заперли дом и шли к машине.
– Да нет. Баловалась иногда, но чтобы постоянно… Нет, не курила, пожалуй. А что?
– Тот человек, что какое-то время жил в доме, а он жил, сомнений нет, так вот тот человек курил. Повсюду в доме пепел. Как если бы он ходил по дому с сигаретой и стряхивал пепел прямо под ноги. Одеяла в нескольких местах прожжены. И газета.
– Окурков не было видно, – возразила Ольга.
– Они все в печке. Я специально туда лазил. Тот, кто жил и курил в доме, не удосужился подмести пол, насорив пеплом, но исправно таскал окурки в печку.
Лешкина привычка, ахнула тогда мысленно Ольга, но ничего не сказал Лапину.
А сейчас стояла и размышляла. А ну как Валера откуда-то дознался о такой Лешкиной привычке и злился на нее теперь за то, что она умолчала? Исправлять ситуацию сейчас было уже поздно. Сделает только хуже, если начнет оправдываться и придумывать что-то с ходу. Потом… Как-нибудь потом…
– Ну, ладно! – нарушил он повисшую паузу, пока они шли до ее подъезда. – Мне как бы пора.
– Да?..
Она вроде бы удивилась, что немного его обнадежило и заставило чуть притормозить у обледенелых подъездных ступеней.
– Чем собираешься заниматься? – спросил он у Ольги, не зная, то ли ему уйти, то ли напроситься к ней в гости на тот самый чай, который в его представлении должен пахнуть душистыми травами.
Спросил, незаметно для себя обратившись к ней на «ты», и тут же испугался своей смелости. А вдруг обидится, повернется и уйдет. Она же не из той категории женщин, которым можно со второй встречи тыкать, а с третьей тащить в постель.
– Я? – Оля недоуменно посмотрела на него и неуверенно пожала плечами. – Не знаю, а чем я должна заняться?
– Черт! Я не знаю, Оль! – Валера глубже втянул голову в воротник куртки, сразу став похожим на нахохлившегося воробья, дернул носом для чего-то и тоном обидевшегося на весь мир подростка пробормотал: – Я стою и как дурак ищу повод подняться к тебе.
– И как, успешно? – Она понимающе усмехнулась.
– Не-а, ничего не выходит. Обсудить нашу общую с тобой проблему мы договорились завтра. Приглашать в кино – не хочется, устал чего-то. Музеи закрыты. Цирк не люблю.
– А как насчет чая? – подсказала Ольга с улыбкой, с изумлением рассматривая красивого парня. Парня, внешность которого совершенно не подразумевала подобную застенчивость. – Как насчет чая или кофе?
– Тривиально, не находишь? – Валера с надеждой посмотрел на нее. – Что придумать, Оль? Мне так не хочется сейчас ехать к себе, кто бы знал! Суббота, святой вечер! Люди идут в гости или принимают гостей, смотрят телик, над чем-то смеются, чему-то радуются… А я…
– А ты, как дурак, не можешь найти повода напроситься в гости к малознакомой женщине, совсем не зная, как она на это отреагирует, – закончила Ольга за него, невесело рассмеялась и тут же потянула его за рукав куртки. – Заходи, Валера, без повода… раз уж мы с тобой перешли на «ты».
Она вошла в гулкий холодный подъезд, не став повторять свое предложение дважды. А Валера не стал переспрашивать и поспешил за ней. В полном молчании они дошли до ее двери. Ольга открыла дверь, вошла, включила свет и отступила в сторону, впуская Валеру в квартиру.
Ее немного веселил его сконфуженный вид, но в то же время она была благодарна Валере за смелость. Ведь все то время, что они шли от машины до ее подъезда, она так же, как и он, лихорадочно искала повод зазвать его в гости. Ее остановил лишь его злобный вид, причину которого она видела в себе. Вернее, не в себе, а в том, что не рассказала ему про Лешкину привычку коллекционировать сигаретные бычки в печке. Решила, что еще расскажет. От того открытия, что в доме какое-то время жил непутевый муж ее подруги, ясности не прибавилось, так что успеется…
Настороженно косясь друг на друга, они поснимали верхнюю одежду. Чинно развесили ее на вешалке. Разулись, влезая в домашние тапочки. По очереди поправили волосы перед зеркалом. Двинули разом в кухню. Столкнулись плечами и тут же встали как вкопанные, в немом изумлении уставившись друг на друга.
– Ерунда какая-то, не находишь? – отчего-то шепотом спросила она. – Только что были нормальными людьми, а тут какая-то неловкость появилась. Почему это, не знаешь?
Он, конечно же, знал. Еще бы ему было не знать! Он и психологию изучал, и еще какую-то хрень, способную дать объяснение мотивации того или иного поступка. Он все знал и про себя, и про нее заранее, оттого и нервничал и вел себя как идиот четырнадцатилетний. Такого с ним давно не было, с того самого дня, вернее, с вечера, когда в его квартире оставалась Татьяна. Он просто-напросто не знал, как вести себя с этой женщиной, вот! Она не была его профессиональным интересом, вернее, была до тех пор, пока… Черт, кажется, он во всем так запутался, что не знает, с чего начать. Оттого и психует, и дергается. А она, конечно же, все видит, и понимает, и посмеивается над ним…
– Валера, давай вместо чая курицу пожарим, – вдруг предложила она все так же шепотом, потому что они по-прежнему продолжали стоять в узком тамбуре перед кухней и таращиться друг на друга. – К черту чай. Давай поужинаем по-человечески, а? Суббота же, сам сказал, что святой вечер.
– Пусть будет курица, – понизив голос, ответил он, хотя хотел совсем другого. – С картошкой, ладно?
– Ага. – Ольга сразу повеселела, встряхнулась и помчалась на кухню, на ходу закатывая рукава идеально сидящего на ней свитера. – С картошкой! И еще мать капусты квашеной привезла с клюквой. Это такой деликатес, скажу я тебе…
Была бы на ее месте Ниночка или Вера на худой конец, он бы непременно сморозил какую-нибудь чушь про то, что здесь нет и не может быть никаких других деликатесов, кроме нее. Они бы это проглотили и остались благодарны, и мурлыкали бы потом довольно весь остаток вечера, и ворковали, доводя его до тошнотного пресыщения.
Ольге он так сказать не мог. Она была очень умненькая и не пошлая. И еще не примитивная, не такая, которой можно навешать всякой лапши по килограмму на каждое ухо. Она была… и в самом деле превосходная! И ему очень хотелось ее сейчас поцеловать, а не чистить картошку, надев на себя дурацкий халат ее матери с оторванным карманом.
Ольга тоже переоделась, но лучше бы она этого не делала. Это было дополнительное испытание, смотреть, как она суетится и бегает по кухне в стареньких коротких шортах и клетчатой рубашке навыпуск. Еще додумалась, носочки надела! Беленькие такие с тремя полосками: красной, черной и желтой. И носилась по кухне, задевая его то плечом, то рукой, то кастрюлей, в этих самых носочках, эротичнее которых он в своей жизни ничего не видел. Рассказать кому, засмеют!
Валера попытался отвлечься, выковыривая острием ножа черные картофельные глазки, и подумать о чем-нибудь злободневном. О том, например, что, кажется, нашел место, которое ему советовала найти Танюшка. Он нашел место, где был спрятан пистолет. Этим местом был как раз тот самый дом, в котором они сегодня побывали с Ольгой. Та самая промасленная газета, что покоилась сейчас в пластиковом пакете в его кармане, вышла как раз в тот день, когда был застрелен Попов Владислав Васильевич. В тот самый день!
Что это могло значить? Это могло значить, что человек, совершивший преступление, купил эту газету. Завернул в нее пистолет. И спрятал в необитаемом доме всеми забытой и заброшенной деревни. Так могло быть? Конечно, могло!
А могло быть и по-другому. Могло быть, что эта газета совершенно случайно туда попала. Совершенно случайно вышла тем самым числом: именно в день убийства. И совершенно случайно была покрыта пятнами характерного масляного происхождения, которые очень напомнили ему пятна оружейной смазки. Могло так быть? Возможно, и могло, но дело в том, что Валера не верил в такие случайности. И такие совпадения.
– Как думаешь, кто там жил? – вдруг оборвал он тишину, нарушаемую лишь шумом льющейся из-под крана воды и шипящей в духовке курицы.
Ольга встала посреди кухни, и у нее сделалось совершенно несчастное лицо. Хорошо, что Валера стоял к ней спиной в тот момент, иначе бы сразу догадался, что она все знает. Сказать или нет?! Не сказать нельзя, потому что придется врать. Врать ему не хотелось, потому что одна ложь непременно повлечет за собой другую, эту истину она впитала с молоком матери…
– Я… я не думаю… – Ольга сильно покраснела под его взглядом, надо было ему повернуться так некстати. – Я просто знаю, кто там жил.
– И?.. – Валера даже нож уронил, настолько неожиданным для него оказалось ее заявление.
– Это Лешка. – Оля чуть развела руками, вот, мол, хочешь казни, хочешь милуй.
– Лешка? С чего ты взяла?
– Окурки… Это его привычка. Ксюша его ругала неоднократно за нее. Стоит мусорное ведро, так нет же, он все время их сует в печку. А ее уже лет сто никто не топил, чего туда их совать? И пепел он по дому всегда ронял. А почему ты спросил про это?
– В печке я нашел газету. – Валера отвернулся от нее, потому что смотреть на нее было выше его сил.
Хоть руки себе за спиной связывай, до такой степени хотелось ее коснуться. Натянуть на спине широкую клетчатую рубашку, которая лишала возможности видеть изгибы ее фигуры. Натянуть так, чтобы затрещали пуговицы на груди. Интересно, лифчик на ней есть или нет? Все его знакомые девчонки всегда избавлялись от него, переодеваясь в домашнюю одежду. А Ольга как, интересно?..
– Что с газетой, Валер? – вторгся в его мысли Ольгин голос, оборвав его крамолу на самом интересном месте. – Ты нашел газету, и что с ней?
– На газете масляные пятна, – сразу поскучнел Лапин, дочищая последнюю картофелину и отправляя ее с размаху в кастрюлю. Картофелина плюхнулась в самую середину, разбрызгав воду на стол. Он равнодушно посмотрел на беспорядок, который учинил, и монотонным голосом продолжил: – Пятна, подозреваю, от оружейной смазки. В понедельник отдам на экспертизу, если подтвердится, сомнений нет: оружие было завернуто в эту самую газету в день убийства и было спрятано в этом доме.
– Почему именно в день убийства?
– Газета выпущена именно этим днем. В совпадения такого рода я не верю. Убийца завернул пистолет для того, чтобы его спрятать.
– А почему в газету, а не во что-нибудь еще?
– Это ты у меня спрашиваешь?! – Валера повернулся и с пониманием кивнул. – Конечно, сознавать, что кто-то из твоих близких способен на такое, страшно, но факты – вещь упрямая.
Ее взгляд забегал растерянно по кухне. Потом вдруг она выхватила из-под его локтя кастрюлю с картошкой. Поставила ее на огонь, сильно громыхнула крышкой, накрывая ее. Тут же схватила кухонное полотенце и лихорадочными движениями принялась вытирать воду со стола, совсем не подозревая о том, как вольно гуляет при этом ее грудь под широкой рубашкой.
Значит, и она тоже, затосковал сразу Лапин, от которого ничего не укрывалось. Лучше бы она была в свитере. А еще лучше напялила бы на себя этот самый халат, в котором он пугалом стоит на ее кухне, оберегая свою одежду от брызг.
Ольга вдруг в сердцах швырнула полотенце на стол. Закрыла лицо руками и, чего уж совсем не стоило делать, уткнулась лбом в его плечо.
– Значит, это все же Лешка?! Лешка убил, спрятал пистолет, потом сам там прятался… Скотина! А зачем же… Зачем он с этим пистолетом потом домой поперся? Снова что-то замыслил?
Что ей отвечать, он не знал. Тут надо было еще о многом подумать, прежде чем делать какие-то категоричные выводы. Делать которые он был не способен в таком состоянии, когда ее волосы щекочут ему шею, а губы почти касаются его уха.
Это тебе, Валера, наказание за все твои прегрешения, с тоской подумал Лапин. За все то, что ты в своей жизни делал и продолжаешь делать с женщинами. Вот оно, возмездие, настигло тебя в самый неподходящий для тебя момент! Сначала Танюшка, теперь Ольга… Он совершенно не знал, как вести себя с такими женщинами. С теми, другими, было все просто и понятно. Он их покупал, щедро оплачивая их услуги. Эти не продавались. Этих надо было лишь завоевывать, а он не знал – как?!
– Оль! – севшим голосом позвал он, чуть отстранился и даже голову повернул в другую сторону, чтобы не видеть рядом с собой ее глазищи. – Оль, я… я ведь это… так поцеловать тебя хочу, что задохнуться можно!
Она слабо охнула и отпрянула от него. Сразу метнулась к табуретке и села там, плотно прижав грудь к столу. Поставила локти на стол, запустила пальцы в волосы и исподлобья принялась смотреть на него. Не без интереса, нет. Но взгляд этот ничего ему и не обещал.
В кухне снова повисла тишина. Противная такая, тягучая. И значений у этой тишины было сотни три, никак не меньше. И каждое из этих значений могло стать для Валеры приговором. Окончательным и не подлежащим обжалованию. А он так не хотел. Ему больше не улыбалось: проснуться поутру и обнаружить соседнюю кровать пустой. А потом встретиться где-нибудь на бульваре, когда ее рука уже будет в чужой руке. Он так не хотел. К черту!
– Оль, чего молчишь? Испугалась? – Он сунул руки в карманы халата. Тот, что был надорван, сейчас же хрястнул поползшими нитками.
– Нет, не испугалась. Просто… – Ее пальцы сильнее впились в волосы, чуть приподнимая их у висков, отчего в ее лице появилось что-то от шамаханской красавицы, которую он видел в мультфильме про Золотого петушка.
– Что? – Валера сел напротив, попутно приподняв крышку на кастрюле с закипевшей картошкой. – Ты посолила? Лук будешь добавлять? Нет? Как знаешь… Если не боишься, то что?
– Мне тоже нечем дышать, когда ты рядом, а… а это неправильно! – Оля произнесла все это скороговоркой и замолчала, сильно покраснев.
«Как аморально», – сказал бы мама.
«Ты недостойная женщина», – возмутился бы Саша.
А Влад… А Влад, будь он жив, понимающе хмыкнул бы. Что могло означать, что она ничуть не лучше его самого, хотя и корчила всегда из себя святошу.
Ее поняла бы одна лишь Ксюша, потому что всю свою жизнь обожала таких вот потрясающих блондинов с такой правдивой незамысловатой лексикой. Поцеловать, говорит, тебя хочу так, что задохнуться можно!
– Неправильно, – согласился Валера. – Тем более что я… я такой мерзавец, Оль. Я ведь могу спать с женщинами в интересах дела. Понимаешь?
– С трудом… – Она перестала терзать свои волосы и положила руки на стол на манер школьницы. – Как это?
Он пояснил. В той же незамысловатой манере выражаться правдиво. И по мере того, как он ей пояснял, на душе у него становилось все поганее и чернее.