— Дело-то, конечно, богоугодное, господин Тарановский, — сказал городской голова, поглаживая свою окладистую бороду. — Да только непростое. Усыновление — это процедура долгая, сложная. Этим у нас занимается губернский попечительский комитет. Бумаги, прошения… все это нужно оформлять.
— Я готов ко всем трудностям и расходам, — заверил я его.
На следующий день с рекомендательным письмом от городского головы я отправился в этот самый попечительский комитет. Меня принял пожилой, сухой чиновник с безразличным взглядом и лицом, похожим на старый пергамент. Он долго слушал меня, перебирая бумаги, а потом изрек:
— Усыновление, сударь мой, дело серьезное. По закону, усыновитель должен быть не моложе тридцати лет от роду. А вам, позвольте заметить, на вид едва ли двадцать пять.
Это был первый удар. Я, конечно, выглядел старше своих двадцати лет, но никак не на тридцать.
— Кроме того, — продолжал чиновник своим скрипучим голосом, — вы иностранный подданный, как изволили представиться. Усыновление российского подданного иностранцем — случай исключительный. Требует высочайшего разрешения.
Это был второй удар. «Высочайшее разрешение» — это значит, за подписью самого государя императора. На это потребуются годы.
— И даже если мы примем ваше прошение, — добил он меня, — его будет рассматривать Сенат в Санкт-Петербурге. А это, сударь мой, может занять годы. Два, три, а то и пять лет. А до тех пор ребенок будет находиться в доме призрения. Таков порядок.
Я вышел из этого казенного дома как оплеванный. Годы! У меня не было этих лет. У меня не было даже месяцев. Мне тоже нет резона торчать здесь! В Петербурге у меня дела в Сибирском комитете. А ведь уже приближалась весна! Мне же надо еще по снегу, по санному пути, доехать до Перми, а оттуда — в центральную Россию. Если я застряну тут в половодье — потеряю больше месяца. И уж тем более я не мог ждать тут годы!
Но и оставлять сына не хотел. Мысль о том, что он окажется в приюте, в руках безразличных «дядек», среди больных и голодных детей, была тяжела.
— Что ж, Курила, похоже, твоя затея с усыновлением провалилась, — сказал Изя, когда я рассказал ему о своем визите в комитет. — Может, ну его? Забудем. Поедем дальше. У тебя впереди большие дела, золотые прииски. А этот мальчик… ну что ж, такая у него судьба.
— Изя-я, — протянул я. — Хочешь в морду? — недовольно глянул я на него.
— Гм, — чуть не подавился он и с опаской покосился на меня.
Минут пять мы так и просидели в тишине.
— И что ты предлагаешь? — наконец нарушил он молчание. — Пойти к чинушам и насыпать им полные карманы золота?
Идей у меня не было, но было огромное желание что-то сделать.
Несколько дней я ходил сам не свой. Смотрел на мрачные стены тюремного замка, и сердце сжималось от боли и бессилия. Там, за этими стенами, был мой сын. И я ничего не мог для него сделать. Мелькала даже мысль попытаться выкрасть ребенка!
Однажды я вновь наткнулся на Прохора, того самого отставного солдата, что помог мне навести справки об Агафье.
— Что, барин, невесел? — спросил он, с сочувствием глядя на меня. — Все о мальчонке думаешь?
— О нем, Прохор, о нем, — вздохнул я. — Не отдают. Говорят, не положено.
— Эх, барин, — покачал головой Прохор. — С казной шутки плохи. У нее свои законы. Тут силой не возьмешь, хитростью надо.
— Да какая тут хитрость! — отмахнулся я.
— А вот какая. — Прохор прищурил косые глаза. — Есть у нас в замке одна вдова, Прасковья Ильинична. Солдатка. Муж ее в Крымскую кампанию погиб. Она теперь при тюремной больнице работает, сиделкой. Баба добрая, сердобольная, хоть и строгая. Детей любит, своих-то Бог не дал. И вхожа она и к начальству, и к арестанткам. Все ее уважают. Может, через нее как-нибудь попробовать?
Эта мысль, брошенная Прохором, показалась мне спасительной соломинкой. Не усыновить, так хотя бы обеспечить ему защиту, присмотр.
В тот же вечер я встретился с Прасковьей Ильиничной. Это была пожилая, но еще крепкая женщина с суровым, но добрым лицом и умными, проницательными глазами. Я не стал ей врать. Рассказал о сыне, умолчав о том, при каких обстоятельствах он получился.
— Да, грех это большой, — сказала она, выслушав меня и тяжело вздохнув. — Но и любовь, она, знаешь, тоже от Бога. А дите, оно ни в чем не виновато.
— Прасковья Ильинична, — взмолился я. — Помогите! Я не могу его сейчас забрать, у меня дела неотложные. Но и бросить не могу. Я оставлю вам деньги. Большие деньги. Присматривайте за ним, прошу вас. Чтобы он был сыт, одет, чтобы его не обижали. А я… я вернусь. Обязательно вернусь и заберу его!
Она долго смотрела на меня, потом кивнула.
— Хорошо, мил человек. Я помогу, чем смогу. Деньги твои мне не нужны, у меня свой кусок хлеба есть. А за мальчонкой присмотрю. Буду к нему ходить, гостинцы носить. И начальству тюремному скажу, чтобы его пока в приют не отправляли. Скажу, что нашлась дальняя родня, что скоро за ним приедут. Может, и поверят.
