— А зачем? — Я пожал плечами. — Я и сам прекрасно справился. Но факт остается фактом. Пока вы здесь в тепле и уюте пишете свои доносы, вашего подопечного чуть не зарезали на улице. И кто бы тогда подавал заявки на золотые прииски, если бы я сейчас плавал в канале с перерезанным горлом? Может быть, вы, Сергей Митрофанович? Вы много за свою жизнь подали заявок в Сибирский комитет? Много? А сколько раз вы вели переговоры с миллионерами? Нисколько? Так, может быть, просто заткнетесь и начнете выполнять свои прямые обязанности, вместо того чтобы требовать с меня ответа, смысла которого даже не сможете толком понять?
Рекунов буквально побагровел.
— Не смейте так со мной разговаривать! Я не мальчик! Я отвечаю за это дело головой перед Аглаей Степановной! — надвигаясь на меня, злобно прошипел он,
— А я, Сергей Митрофанович, отвечаю за это дело не головой, а своими деньгами и свободой! — повысил голос я. — И сам буду решать, когда, кому и какие бумаги подавать! У меня есть свои мысли, как все сделать. И я не намерен отчитываться за каждый свой шаг перед приставленным ко мне надзирателем! Все равно вы ни черта в этом не понимаете!
— Да кто вы такой, милостивый государь, чтобы так со мной разговаривать⁈ — взорвался он. — Приискатель! Бродяга! Вам Аглая Степановна оказала великое доверие, а вы…
— Бродяга? А не много ли ты на себя берешь? Я дворянин, а ты кто такой? Охранник, надзиратель! Еще раз заговоришь со мной в подобном тоне, обратно поедешь, и не обязательно целым! — прошипел я и продолжил уже чуть спокойнее: — Я — тот, кто принесет Аглае Степановне не один миллион! И если ты будешь мне мешать, я напишу ей сам. И не уверен, что ее решение будет в твою пользу.
Мы стояли посреди холла, как два петуха, готовые вцепиться друг в друга. На нас уже начали оглядываться.
— Займитесь лучше своими прямыми обязанностям, — сказал я с ледяной язвительностью. — Охраняйте меня. А в мои дела не лезьте. Когда придет время, я подам все необходимые бумаги. И вы узнаете об этом первым. Сразу после меня.
Повернувшись, я, не говоря больше ни слова, пошел к лестнице, оставив его наедине со своими сжатыми кулаками.
Я понимал, что нажил себе врага. Опасного, умного, преданного Верещагиной. Но черт побери — рано или поздно все равно пришлось бы поставить его на место! В любом предприятии может быть только один глава.
Осадив Рекунова, я решил не терять времени и ковать железо, пока горячо. Союз с Кокоревым был важен, но мне требовался доступ в мир высоких финансов, в ту сферу, где невидимые потоки денег управляли видимым миром. Итак, моей следующей целью был барон Штиглиц.
— Изя! — поднял я утром моего боевого иудея. — Ведь ты уже знаешь, что будешь сейчас делать?
— Таки да! — плачущим голосом произнес тот. — Курила, куда ты на этот раз пошлешь меня?
— На Английскую набережную. Там банковский дом. Не волнуйся, это недалеко!
— О, банкиры? Банкиры — это хорошо! — повеселел Изя и вскоре, весело насвистывая, отправился по указанному адресу.
Через час он вернулся с вестью, что Штиглиц ждет меня немедленно.
Банкирский дом «Штиглиц и К°» располагался на Английской набережной, в роскошном особняке, который своим строгим, но изысканным великолепием из серого и розового гранита не уступал дворцам великих князей. Барон уже ждал. Высокий швейцар проводил меня через анфиладу комнат, где в оглушительной тишине, нарушаемой лишь скрипом перьев и шелестом ассигнаций, работали клерки в одинаковых черных сюртуках. В таких местах меня всегда охватывала тревога: казалось, что воздух здесь пропитан запахом денег, сургуча и какой-то холодной, расчетливой власти. Хуже только дороги в Чаде, где поминутно ждешь засады исламистов.
Наконец меня ввели в кабинет самого барона — в огромную, залитую светом комнату с высоким потолком, отделанным полированным красным деревом. Из высокого, от пола до потолка, окна открывался величественный вид на Неву, на шпиль Петропавловской крепости. Мебели было немного: массивный письменный стол, несколько глубоких кожаных кресел и огромный несгораемый шкаф во всю стену. Никаких картин, никаких безделушек. Чисто деловая, по-немецки стерильная обстановка.
За столом сидел Александр Людвигович Штиглиц. Это был высокий, худощавый, подтянутый старик лет шестидесяти, с абсолютно седой, почти белой головой и пронзительными, очень живыми голубыми глазами на строгом, аскетичном лице. Он был одет в безупречный черный сюртук, и вся его фигура дышала властью, уверенностью и той особой породой, которую дают не титулы, а огромные деньги.
— Господин Тарановский? — сказал он, вставая при моем появлении. Его голос оказался на удивление мелодичным, но при этом с твердыми, стальными нотками в глубине бархатного баритона. — Я получил вашу записку. Вы пишете, что у вас есть ко мне дело, касающееся Главного общества российских железных дорог. Я внимательно слушаю вас.
Понимая, что с таким человеком нужно говорить прямо, без околичностей, я немедленно перешел к сути вопроса.
