План понравился всем… кроме меня. Еще по опыту 21 века я знал, что официальные запросы — это игра в долгую: бумаги будут ходить по инстанциям месяцами, теряться, находиться, покрываться резолюциями и вязнуть в бюрократическом болоте, пока на Клязьме не только мост достроят, но и станцию с буфетом откроют.
— Запрос, ваше превосходительство, — начал я осторожно, — это прекрасный ход. Но он дает им время. Они могут переписать книги, подчистить хвосты, договориться с кем нужно.
Глебов откинулся в кресле и в задумчивости сцепил руки над головой.
— Вы правы, Тарановский. Мои письма в лучшем случае вызовут переполох в их петербургском курятнике. Они отпишутся, сошлются на коммерческую тайну, прикроются высочайше утвержденным уставом. Нужен инструмент более… действенный.
— Именно. Надо тряхнуть их так, чтобы зубы затрещали. Нам надо заглянуть в их кассу, не спрашивая разрешения. Внезапно и дерзко. Что это может быть?
В кабинете повисла тяжелая тишина. Первым нарушил ее Плевак, и в его голосе смешались почтение и надежда:
— Здесь помогла бы сенатская ревизия… — осторожно косясь на Глебова, произнес он. — Высшая форма надзора. Если бы принципиальный, неподкупный и внимательный сенатор-ревизор, облеченный чрезвычайными полномочиями, занялся расследованием обстоятельств, при которых дворяне Левицкие чуть не лишились поместья, он имеет право вникать в дела любого ведомства, любого общества, если есть подозрения в злоупотреблениях, наносящих ущерб казне или подданным империи!
Глебов медленно кивнул, его взгляд был устремлен куда-то в пустоту. Глядя на его сухое, продубленное бюрократическими битвами лицо, я почти физически ощущал, как в его голове вращаются шестеренки имперской машины власти. Это было все равно что в 21 веке предложить совету директоров инициировать полный аудит с привлечением ФСБ против собственной дочерней компании, за которой маячит фигура вице-премьера.
— Это, конечно, хорошо. Но ревизия — это чересчур! — наконец произнес он глухо. — У Главного общества могущественные покровители! Попытка начать такое расследование может быть сорвана на самом верху, а меня самого обвинят в превышении полномочий и сведении личных счетов!
— Таки нет! — вдруг экспансивно выкрикнул Изя. Перестав качаться на стуле, он вскочил, подбежал к столу и уперся в него костяшками пальцев. — Я вас умоляю, ваше превосходительство! Какой такой личный счет? Вы опекун сирот! Сирот рода дворян, чье достояние расхищают иностранные проходимцы! Это же не просто предлог, это повод для немыслимого скандала! Кто в Петербурге осмелится публично заявить, что интересы французских мошенников важнее слез русского сироты, которого опекает сенатор, герой войны? Да за такое, ой-вэй, можно и на дуэль вызывать!
Я мысленно зааплодировал: пройдоха Изя интуитивно нащупал главную управляющую кнопу этой системы — не закон, а «понятия». Честь, долг, защита сирых и убогих — все то, что было вышито золотом на их знаменах и к чему можно было успешно демагогически апеллировать.
Глаза Глебова сверкнули. Он ударил ладонью по столу так, что малахитовая чернильница подпрыгнула, едва не окрасив зеленое сукно безобразными фиолетовыми пятнами.
— Черт побери! Неужели я дожил до тех лет, когда еврей учит меня, как отстаивать дворянское достоинство, и при этом правильно поучает⁈ К черту все! Они не посмеют! Я потребую назначения сенаторской ревизии по делу об опеке Левицких и злоупотреблениях, связанных с их имуществом. Это будет прекрасный повод заглянуть во все их дела. Решено: я немедля еду к генерал-прокурору. Он мой старый товарищ по корпусу, он не откажет!
Глебов обвел нас торжествующим взглядом, как человек, решившийся на благородный, хоть и опасный поступок.
— Мне понадобится своя канцелярия, — продолжил Глебов, уже входя в роль «сенатора-ревизора». — Для производства ревизии принято составлять временный штат. И я не хочу полагаться на казенных чиновников, которых мне пришлют из департаментов: там у каждого второго может быть свой интерес.
Он посмотрел на Плевака.
— Федор Никифорович. Пусть вы студент, не имеете чина, пусть мы с вами совсем недолго сотрудничаем, но я уже имел возможность убедиться, что ваш ум остер, а знания закона глубоки. Я хочу видеть вас в моей канцелярии в качестве специалиста по Гражданскому Уложению. Вы будете изучать документы, готовить запросы и заключения. Согласны?
Лицо Плевака залила краска. Он вскочил, вытянулся в струнку и, казалось, перестал дышать. Участвовать в настоящей сенатской ревизии… для студента-юриста это было все равно что для юного поручика получить командование армейским корпусом.
— Ваше превосходительство… я… это… величайшая честь в моей жизни! Я… я сделаю все!
— Уверен, — коротко кивнул сенатор. Затем его тяжелый взгляд переместился на Шнеерсона. — С вами, господин… э-э… Зосим Исаевич, сложнее. Ваше положение неопределенно. Но мне нужен человек, способный видеть то, чего нет в бумагах. Разбираться во всяких уловках и людской алчности.
