Я в этом сильно сомневался, но спорить не стал. Поднявшись, я отправился на поиски детей. Они «помогали» лакеям укладывать жокейские седла и другое снаряжение в большие бельевые корзины и жевали фруктовый пирог.
Мне сказали, что с ними не было никаких проблем, и я понадеялся, что могу этому поверить. Я поблагодарил всех. Поблагодарил Роджера. «Голосуйте вашими акциями», – явно волнуясь, сказал он мне. Поблагодарил Дженкинса. «Очень воспитанные детишки, – любезно сказал он. – Приводите их опять».
– Мы всем говорили «сэр», – сообщил мне Нил, когда мы отошли.
– Мы называли Дженкинса «сэр», – сказал Элан. – Он дал нам пирог.
Мы добрались до мини-автобуса и залезли в него, ребята похвастались автографами жокеев на своих афишках. Было похоже, они не так уж плохо провели время в раздевалке.
– Этот человек был мертвым? – спросил Тоби, заговорив о том, что больше всего занимало его голову.
– Боюсь, что да.
– Я так и думал. Я еще никогда не видел мертвецов.
– Ты видел собак, – заметил Элан.
– Это не одно и то же, чудак человек.
Кристофер спросил:
– Что имел в виду полковник, когда сказал, чтобы ты голосовал своими акциями?
– А?
– Он сказал: «Голосуйте вашими акциями». Похоже, он был очень огорчен, правда?
– Ну, – сказал я. – А вы знаете, что такое акции?
Никто не знал.
– Скажем, перед вами шахматная доска, – начал я, – на ней будет шестьдесят четыре квадрата. О'кей? Скажем, каждый квадрат вы назовете акцией. Получится шестьдесят четыре акции.
Юные лица подсказывали мне, что я не сумел объяснить.
– О'кей, – сказал я, – скажем, у нас пол, выложенный плитками.
Они сразу закивали. Дети строителя, они все знали про плитки.
– Скажем, вы кладете десять плиток вдоль и десять поперек, получается квадрат.
– Сто плиток, – кивнул Кристофер.
– Совершенно верно. А теперь назовите каждую плитку акцией, сотой частью всего квадрата. Сто акций. О'кей?
Они закивали. Я остановился.
– Скажем, часть плиток принадлежит мне, вы можете проголосовать, чтобы ваши плитки были синими… или красными… какими вам захочется.
– А на сколько акций можешь голосовать ты!
– Восемь.
– Ты мог бы иметь восемь синих плиток? А как насчет других?
– Все другие принадлежат другим людям. Они могут выбирать любой цвет, какой им только захочется, для плиток, которые им принадлежат.
– Получится полная неразбериха, – вставил Эдуард. – Никак не заставишь всех согласиться иметь один и тот же цвет.
– Ты абсолютно прав, – улыбнулся я.
– Но ведь ты имел в виду вовсе не плитки, правда? – произнес Кристофер.
– Нет, – сказал я и выдержал паузу. Наконец они все превратились в слух. – Скажем, этот ипподром составляет сто плит. Сто квадратиков. Сто акций. У меня восемь акций ипподрома. У других людей девяносто две.
Кристофер пожал плечами.
– Ну, тогда это совсем мало. Восемь даже не один ряд.
Нил сказал:
– Если бы ипподром был поделен на сто квадратов, то папины восемь квадратиков могли бы оказаться теми, на которых стоят трибуны!
– Голова! – сказал Тоби.
Почему я пошел?
Сам не знаю. Сомневаюсь, существует ли такая вещь, как абсолютно свободный выбор, потому что предпочтения уходят корнями в личность каждого индивида. Я выбираю то, что выбираю, потому что я то, что я есть, что-то в этом роде.
Я решил пойти по достойным порицания причинам, меня манил соблазн получить, не вкладывая труда, определенную выгоду. Потом во мне взыграло тщеславие при мысли, что смогу вопреки всему приручить дракона и миром покончить с враждой, раздирающей Стрэттонов, как того хотели Роджер с Оливером. Алчность и гордыня… мощные стимулы, маскирующиеся под разумный расчет и благородный альтруизм.
Я пренебрег благоразумным советом моей матери никогда не иметь дела с этой семьей, и бездумно подверг своих детей смертельной опасности, и своим присутствием навсегда изменил внутренние противоречия и систему противовесов в клане Стрэттонов.
Разве что все это вовсе не казалось таким роковым в день собрания акционеров.
Оно состоялось днем в среду, на третий день охоты за развалинами. В понедельник мы с пятерыми ребятами выехали из дома на большом автобусе, который в прошлом служил нам передвижным домом, в то время, когда находившиеся в процессе восстановления руины были еще по-настоящему не пригодными к жилью.
У этого автобуса были свои преимущества и достоинства: в нем могли спать восемь человек, функционировала душевая, имелся камбуз, диванчики и телевизор. У строителей яхт я научился выкраивать столько свободного пространства, что умудрился втиснуть в автобус целое домашнее хозяйство. Правда, уединения в нем найти было просто невозможно, своего постоянного места тоже, и, по мере того как мальчики вырастали, они начинали испытывать все больше и больше неудобства от того, что их домашним адресом был автобус.
