Кит зло посмотрел на нее. Не обращая на него внимания, Конрад сделал пометку в лежавшем перед ним блокноте.
– Первое решение Совета – продолжать управление делами без всяких изменений с настоящей минуты и далее. – Он поджал губы. – Мне кажется, нам нужен секретарь вести протокол.
– Можно использовать секретаря Роджера, – предложил я.
– Ну вот еще! – ощетинилась Ребекка. – Все, что мы скажем, тут же станет известно этому чертову Роджеру. А вас никто не просил выступать. Вы здесь чужак.
Дарт перешел на стихи:
– Ах, если бы у себя могли мы увидеть все, что ближним зримо, что видит взор идущих мимо со стороны. О, как мы стали бы терпимы и как скромны…
– Чего! Чего? – не поняла Ребекка.
– Роберт Бернс, – мило улыбнулся Дарт. – «Ко вши».
Я едва удержался, чтобы не рассмеяться. Никому другому это не показалось смешным. Очень дружелюбно я сказал Ребекке:
– Раздевалку женщин-жокеев можно перенести в другое место.
– Ну, неужели? – Сарказм сквозил в каждом звуке, который она произносила. – И куда же?
– Я вам покажу. И, – продолжил я, обращаясь к Конраду, – можно было бы удвоить выручку в барах.
– О, боги – проговорил Дарт. – Что он говорит?
Я задал Конраду вопрос:
– У вас есть уже подробный проект новых трибун?
– Никаких новых трибун не будет – безапелляционно воскликнула Марджори.
– Мы должны… – начал Конрад.
– Мы продаем землю, – продолжал гнуть свое Кит.
Айвэн не знал, что ему сказать.
– Новые трибуны, – сказала Ребекка. – Новое руководство. Все новое. Или продавать.
– Продать, но позже, – упрямо повторила Ханна.
– Согласен, – кивнул Форсайт.
– Этого не будет, пока я жива, – сказала Марджори.
Когда собрание закончилось, стало понятно, почему его проводили на ипподроме, а не у кого-либо из Стрэттонов дома. Никто из них не жил с родственником, все жили отдельно.
Они вышли из комнаты, где проводилось собрание, будто и не были членами одной семьи, каждый заключен в броню самодовольства, и никто из них не желал признать факт моего присутствия.
Один только Дарт, шагнув к двери, оглянулся, чтобы посмотреть туда, где стоял я, наблюдая этот исход.
– Идем? – сказал он. – Ничего интересного уже не будет.
Улыбнувшись, я шагнул к двери, он ждал, задумчиво глядя на меня.
– Как насчет того, чтобы пропустить по кружке? – проговорил он и, увидев, что я колеблюсь, добавил: – Сразу за главными воротами есть паб, который открыт весь день. И, честно говоря, я сгораю от любопытства.
– Любопытство – улица с двусторонним движением.
Он кивнул:
– Что ж, согласен.
Он повел меня вниз другим путем, не так, как я шел на собрание, и мы вышли между конюшнями и около ограды, за которой расседлывали лошадей, в дни скачек обычно там толпилось много людей, но теперь стояло лишь несколько автомашин. В каждую из них садился кто-то из Стрэттонов, по одному в машину, и никто, ни один из братьев, отпрысков или кузенов не задержался, чтобы по-дружески перекинуться парой слов.
Дарт не увидел в этом ничего необычного и спросил, где мой автомобиль.
– А вон там, – неопределенно махнул я рукой.
– Да? Тогда залезайте. Я вас подвезу.
У Дарта был небольшой дешевый автомобильчик, запыленный и повидавший уже многое на своем долгом веку, он стоял рядом со сверкающим черным «Даймлером» с шофером за рулем. Это был лимузин Марджори. Медленно отплывая от нас, она с удивлением смотрела через приоткрытое стекло на Дарта, дружески разговаривавшего со мной. Дарт весело помахал ей рукой, чем очень напомнил мне моего сына Элана, отличавшегося точно таким же пренебрежением к власти драконов, отсутствием даже намека на проницательность и бездумной отвагой.
Хлопали дверцы, рычали моторы, вспыхивали сигнальные огни – Стрэттоны разъезжались. Дарт завел машину и поехал прямо к главным воротам, где медленно прохаживалось несколько невзрачных фигур с плакатами «Запретить стипльчез» и «Нет – жестокости к животным».
– Они пытаются остановить посетителей с того самого времени, как в прошлую субботу здесь погибла лошадь, – сказал Дарт. – Я зову их бригадой курчавых.
Прозвище я нашел удачным, потому что большинство их было в вязаных шапочках. Их плакаты были написаны от руки и очень неумело, но в их искренности сомневаться не приходилось.
– Они ни черта не разбираются в лошадях, – сказал Дарт. – Лошади скачут и прыгают, потому что так хотят. Лошадь мчится изо всех сил, только бы быть первой в табуне. Не было бы никаких бегов, если бы кони сами по своей природе не рвались вперед к победе. – На губах у него мелькнула улыбка. – У меня нет лошадиных инстинктов.
«Но у сестры есть», – подумал я.
Дарт объехал демонстрантов и переехал через дорогу на автостоянку паба «Мейфлауер-Инн», только – этот «Мейфлауер» определенно в глаза не видел Плимута и уж наверняка не переплывал Атлантики.
Внутри заведение было разукрашено совсем недурными имитациями реликвий 1620 года. На стенах были изображены отцы-пилигримы в цилиндрах (!) и с седыми бородами (что совершенно неверно – пилигримы были молодыми людьми), они страшно смахивали на Авраама Линкольна, каким он был двести лет спустя, но кому какое дело? Здесь было тепло и уютно.
