За пивом мы обсудили то, что еще оставалось сделать. Его бригада останется работать до полночи или позже, обещал он. Они переспят в кабинах грузовиков, как им случается делать очень часто, и закончат работу рано утром.
– Я останусь на скачки, – сказал Генри, – разве можно после всего этого пропустить их?
К нам присоединился вконец измочаленный Роджер.
– Я еще никогда не видел Оливера в таком жутком настроении, – сообщил он. – Ну а Ребекка…
Ребекка не заставила себя ждать, появилась сразу за ним, но, не подходя к нашей группе, попыталась проникнуть через свинченные секции ограды, закрывавшей разрушенную часть трибун. Когда это не получилось, она ринулась обратно к Роджеру и непререкаемым тоном потребовала:
– Пропустите меня через ограждение. Хочу посмотреть на ущерб.
– Я не распоряжаюсь ограждением, – сдержанно произнес Роджер. – Возможно, вам следовало бы поговорить с полицией.
– Где эта полиция?
– По ту сторону ограждения. Она прищурила глаза:
– Тогда давайте мне лестницу.
Увидев, что Роджер не бросился сломя голову выполнять ее приказание, она остановила проходившего мимо рабочего:
– Принесите мне стремянку.
Когда он притащил лесенку, она не сказала ему ни спасибо, ни пожалуйста. Просто велела поставить ее, указав, где именно, и небрежно кивнула ему, когда он отступил назад, чтобы пропустить ее к ступенькам.
Она поднялась на лесенку, двигаясь с той же кошачьей пластичностью, и долго вглядывалась в то, что скрывалось за оградой.
Как старые бывалые служаки, Роджер с Оливером моментально слиняли, предоставив мне одному выслушивать язвительные замечания Ребекки.
Она спустилась с лесенки с легкостью и грацией спортсмена, бросила высокомерный взгляд на мои костыли, без которых я пока еще не мог обходиться, и повелительным тоном сказала, чтобы я немедленно покинул ипподром, так как не имею никакого права находится на нем. Как не имел права находиться на трибунах два дня назад, утром в пятницу, и если я думаю учинить Стрэттонам иск за ущерб, возникший в связи с полученными травмами, то этот номер не пройдет – Стрэттоны подадут на меня в суд за нарушение границ собственности.
– О'кей, – сказал я. Она замигала глазами:
– Что о'кей?
– Вы разговаривали с Китом?
– Не ваше дело, я говорю вам, покиньте ипподром.
– Благополучие этого ипподрома – мое дело, – проговорил я, не двигаясь с места. – Мне принадлежит восемь сотых его. А вы, и то только после утверждения завещания, получите три сотых. Так у кого больше права находиться здесь?
Она снова сузила сверкающие глаза, с необычайной легкостью забыв о ранее произнесенных грозных требованиях, и сказала уже почти миролюбиво:
– Что вы имеете в виду – после утверждения завещания? Это мои акции, так сказано в завещании.
– По английским законам, – сказал я, зная это после ознакомления с завещанием матери, – никто не обладает правом собственности на унаследованное имущество, пока не установлено, что завещание подлинное, пока не уплачены налоги и пока не выдано удостоверение об утверждении завещания.
– Я вам не верю.
– Это не отменяет законы.
– Вы хотите сказать, – вскипела она, – что мой отец, Кит и Айвэн не имеют права быть директорами? Что все их дурацкие решения не имеют законной силы?
Я с удовольствием разрушил затеплившиеся в ней надежды:
– Нет, имеют. Директорам не обязательно быть акционерами. Марджори могла назначить кого угодно по своему усмотрению, вне зависимости, знала она об этом или нет.
– Вы слишком много знаете. – В Ребекке уже закипала новая волна раздражения.
– Вы довольны, – спросил я, – что трибуны теперь в развалинах?
Она ответила с вызовом:
– Да, довольна.
– И что вы собираетесь теперь сделать?
– Конечно же, построить новые трибуны. Современные. Сплошное стекло. Все новое. Вышвырнуть чертова Оливера и неповоротливого Роджера.
– И все взять в свои руки? – не вкладывая в свой вопрос ни капли серьезности, спросил я, но она ухватилась за него с жаром.
– А почему бы и нет?! Дедушка же управлял тут всем. Нам нужны перемены, и срочно. Новые идеи. Но во главе всего здесь должен стоять Стрэттон, один из нас. – По ее лицу было видно, что она уже видит то, чего ей так хочется. – В семье нет больше никого, кто отличал бы шпунт от желобка. Отцу придется оставить Стрэттон-Хейз наследнику, а ипподром тут ни при чем, одно с другим не связано. Свои акции ипподрома он может оставить мне.
– Так ему же всего шестьдесят пять, – пробормотал я, представив на миг, какое впечатление этот разговор произвел бы на Марджори и Дарта, не говоря уже о Роджере и Оливере или Ките.
– Я могу подождать. Я хочу еще года два участвовать в скачках. Уже пора, чтобы женщина вошла в пятерку лучших жокеев, и я собираюсь добиться этого в настоящем сезоне, если не помешают падения и дураки-врачи. А после этого возьмусь за ипподром.
Я слушал ее уверенные речи и не мог прийти к заключению, играет ли она или действительно способна осуществить задуманное.
– Вас должны будут назначить директором, – вернул я ее на землю.
Она пристально, оценивающе посмотрела на меня.
