Мэри смотрела на него, не отводя взгляда, и ее глаза полнились слезами, стекавшими вниз по обеим щекам. Он накрыл ее руку своей, но тут же убрал ее, потому что ее рука обдала его сухим жаром.
— Ох, Патрик, — хрипло прошептала Мэри. — За все эти годы ты мне никогда не говорил…
— Нет, Мэри, не говорил. Но это так.
Нет, Пэт никогда не говорил ей, что любил ее, и теперь понимал, что
— Это так, Мэри, ты же знаешь. Мне не обязательно об этом говорить. Мы с тобой… мы никогда таких вещей друг другу не говорили, потому что мы не с того начали вместе жить. Но это так. Это так.
— Слишком поздно, — рыдая, прошептала она.
— Даже не думай так говорить, — в голосе Пэта звенела наигранная бодрость. — Ты еще нас всех похоронишь.
Вряд ли ему стоило так говорить, но это была его привычная манера вести разговор. «Если я заговорю по-другому, — думал он, — она поймет, что я знаю, что она умирает».
В палату вошла мать Урсула, старшая над всеми медсестрами — и мирянками, и монахинями. Она положила руку Патрику на плечо и легонько надавила. Он встал, спросив:
— Младенца крестили?
— Да, утром, — ответила мать Урсула. — Сразу, как он родился. Его назвали Деннис Патрик.
— А как же моя жена?
— С ней останется отец Флинн.
Пэт все понял. Он взял шляпу из-под стула и склонился над Мэри. И прислонился прохладной щекой к ее сухой щеке.
— Я тебя люблю, Мэри, — прошептал он.
Выходя, он налетел на ширму. Мать Урсула поставила ее на место.
В палату вошла молоденькая монахиня с тазом воды и полотенцем. Она вымыла Мэри лицо, руки и ноги. Еще одна монахиня принесла столик, покрытый льняной салфеткой, и поставила на него две восковых свечи. Между свечами она положила распятие. За распятием на столе расположились стакан с водой и блюдце с мелкой солью. Следом были добавлены сосуд с елеем и клок ваты. Мать Урсула зажгла свечи.
Отец Флинн зашел за ширму, неся с собой Святые Дары. Три монахини преклонили колени и удалились. Священник опустился на колени у кровати, приблизив ухо к губам Мэри, и она в последний раз исповедалась. Он отпустил ей грехи и соборовал ее. Когда обряд был закончен, она всхрипнула от страха. Он понял ее и тут же взял за руку.
— Дитя мое, друг мой, не бойся. Я буду с тобой. Я буду с тобой до самого конца.
Но Мэри наполнял ужас. Она не хотела умирать! Она не хотела умирать! С тихим стоном она комкала простыню. Заглянувшая за ширму медсестра побежала за доктором Скалани. Он пришел, держа в руке наполненный шприц.
Отец Флинн покачал головой:
— Не нужно.
— Но она же страдает. Это ей поможет.
— Если человек способен страдать, значит, он жив. Пусть живет и страдает столько, сколько ей отпущено.
Доктор мог сказать священнику то же, что ранее сказал медсестре: «Это моя пациентка». Но он знал, что тот бы ответил: «А я — ее священник». В смерти священник брал верх над врачом. Чтобы продемонстрировать свое согласие, Скалани надавил на поршень шприца, выпустив его содержимое на пол.
Мэри больше не могла говорить, и это усиливало ее ужас. Ее лицо превратилось в страшную маску с перекошенным ртом. Отец Флинн что-то тихо сказал ей, но она не отозвалась на его слова. Он стал молиться.
И тут заплакал ребенок. Ужас Мэри смешался с беспокойством. Младенец лежал у нее на сгибе руки, и она попыталась шевельнуть этой рукой, чтобы подтянуть сына поближе. Другой рукой она тщетно дергала за тесемку ворота ночной рубашки. Мэри подняла глаза на священника, и ее лицо скривилось в попытке заговорить с ним.
Отец Флинн понял, что Мэри хотела ему сказать.
— Мне отвернуться?
Ее лицо с выжиданием напряглось.
— Я помогу тебе, дитя мое, и не буду смотреть, не волнуйся.
Закрыв глаза, священник нащупал руку Мэри и согнул ее вокруг младенца. Потом осторожно подтолкнул его к материнской груди. Ее вторую руку он положил поверх ребенка, ладонью ему под затылок. Оголенную грудь прикрыл простыней.
Открыв глаза, отец Флинн увидел, что ужаса на ее лице больше не было, а перекошенный рот расслабился. Она начала обретать покой. Он присел, чтобы остаться с ней до конца, как и обещал. Он ждал и молился.
И вскоре ожидание закончилось. Священник расцепил ее руки и взял из них ребенка.
Отец Флинн шел по больничному коридору с младенцем на руках. Медсестра, спешившая мимо, стуча каблуками, с улыбкой обернулась.
— Палата новорожденных дальше по коридору, святой отец. Первый поворот направо.
— Я знаю.
Молли Мориарити не смогла приехать на похороны. Тетя Генриетта была при смерти и нуждалась в сиделке. Силы самой Молли были на исходе, и известие о смерти единственной дочери окончательно ее подкосило. Молли и ее бостонскую родню представлял кузен Робби.
