Милое дитя полностью

Я игнорирую его многозначительный взгляд.

– Но что-то ведь Герд Брюлинг сказал тебе по телефону.

Марк пожимает плечами.

– Лишь о том, что я, возможно, сумею помочь. Теперь, когда объявилась другая женщина и у них появился новый след. Как там дети? Мальчик и девочка, так ведь? Господи, – он задумчиво улыбается, – чтобы моя Лена – и мама… немыслимо.

– Твоя Лена…

– Детям непросто в этих обстоятельствах, – торопливо вставляет Карин. – Конечно, нельзя сказать, что они в порядке. Йонатан глубоко травмирован, у Ханны подозревают легкую форму… Дорогой, как там называется этот синдром?

– Аспергера, – выговариваю я сквозь зубы.

– Точно, синдром Аспергера. Это такая форма аутизма, при которой у людей возникают трудности во взаимодействии с окружающими. Они склонны воспринимать вещи буквально и поэтому не в состоянии устанавливать взаимосвязи…

– Да, но это нормально, если человек всю жизнь провел в изоляции, разве нет? Как им взаимодействовать с окружающими? Они этого просто не умеют.

– А я что говорю! – восклицаю я и вскидываю палец кверху. – В точности мои слова, Марк! Нельзя считать это нарушением! Ты бы знал, какая Ханна смышленая!

– Но, Маттиас, фрау Хамштедт тебе ведь объясняла, – напоминает Карин. – У многих пациентов с синдромом Аспергера интеллект развит выше среднего. Речь скорее о том, как они воспринимают мир…

Марк качает головой.

– Может, девочке надо просто привыкнуть ко всему.

– Мои слова, – повторяю я и хлопаю в ладоши.

Карин вздыхает.

– Посмотрим, как пойдут дела. Так или иначе, в Регенсбурге о них позаботятся. Психотерапевт знает свое дело.

– Хотя Карин может лишь предполагать, – замечаю я, обращаясь к Марку. – Ведь она не ездит со мной навещать детей.

– Да ну? – Марк с удивлением смотрит на Карин. Та опускает глаза.

– Наверное, мне тоже нужно ко всем привыкнуть, – произносит она тихим голосом.

– Все будет хорошо. – Марк снова берет ее за руку.

– Когда ты встречаешься с Брюлингом? – спрашиваю я.

– Думаю, чем скорее, тем лучше. По телефону я не мог сказать ему, каким рейсом вылечу. Так что он пока не знает, что я уже в Германии. Но я позвоню ему завтра с утра.

– Держи нас в курсе, ладно?

– Конечно, Маттиас, это само собой.

Комод, второй ящик сверху. Я сижу на кровати и наблюдаю за Кирстен. Как она берет нужный носок и прощупывает, прежде чем развернуть. Слежу за ее лицом. Ее глаза, всегда такие чистые, а теперь омраченные. Поджатые губы. Дрожащими пальцами она достает из носка стеклянный осколок, на котором еще видны присохшие кровавые разводы.

– Это…

– Осколок снежного шара, который полиция так и не нашла.

– А зачем ты забрала его с собой? Надеюсь, не в качестве сувенира?

Я качаю головой.

– Мне отдала его Ханна, в больнице. Врач дал мне успокоительное, и я уже отключалась. И вот в палате появилась Ханна и вложила осколок мне в руку. И сказала при этом: «Я все запомнила». Когда я пришла в себя, то решила, что это была галлюцинация. Но потом заметила, что держу осколок в руке.

– Но почему она дала его тебе?

– Поначалу я тоже не могла понять. Но теперь, после этого письма, мне кажется, что Ханна пытается напомнить мне о моей вине.