– Мама не сказала это прямо, но мне кажется, что мы им больше не нужны. Теперь у них есть Сара, и они говорят, что она превосходна. Превосходный – это то же самое, что совершенный.
– Мы им больше не нужны?
Я помотала головой.
Не может быть, чтобы Йонатан позабыл об этом. И я знаю, что это не так, потому как Йонатан хоть и не подает голоса, но вздрагивает. Возможно, он даже плачет, но я в этом не уверена, поскольку не вижу его лицо.
– Ты нарисовал Сару, чтобы насолить мне, ведь так? Потому что я сказала, что не выношу ее.
На сей раз Йонатан издает звук, похожий на хрюканье.
– Всё в порядке? – спрашивает фрау Хамштедт, повернув голову.
Я отвечаю:
– Да.
И продолжаю шепотом:
– Сколько раз я говорила, что сожалею. Помнишь? Когда папа так ужасно рыдал. Тогда я сразу поняла, что в том числе из-за меня мама ушла с Сарой. Ты только таращился на меня и несколько дней со мной не разговаривал, пока я не напомнила тебе, что ты вообще-то тоже недолюбливал Сару. Так и было, Йонатан.
Он снова хрюкает.
– Очень глупо было рисовать Сару. Но ты все еще мой брат, пусть и болван. Поэтому я расскажу тебе кое-что хорошее. Наш дедушка очень добр. Сегодня он забирает меня домой. Значит, все это правда. Я тебе говорила, а ты мне не верил. Что обещано, того уж не отнять.
Йонатан поворачивает голову, но совсем немного, и отнимает лица от коленей. Я вижу только его неподвижный глаз, но и тот вытаращен от удивления.
– Ты должен постараться снова стать нормальным. Понял, Йонатан? Если ты не станешь нормальным, мы не сможем тебя забрать. Тогда тебе придется остаться здесь одному.
Йонатан снова отворачивает лицо, но при этом кивает. Мне все ясно.
Когда я проснулась первый раз, часы показывали без десяти семь, как всегда. Голос в голове понуждал меня вставать, готовить завтрак для детей. В половине восьмого все должно быть готово. Я повернулась к Кирстен. На лицо ей падала полоска света с улицы – мы всегда оставляли жалюзи чуть приподнятыми. У нее был чуть приоткрыт рот. Я прислушалась к спокойному дыханию: вдох-выдох. Голос в голове стал громче. Дети должны позавтракать, сейчас, завтрак в семь тридцать. Неужели так сложно понять? Детям нужен распорядок. Детям нужен сбалансированный завтрак. Я начала подражать дыханию Кирстен: вдох-выдох. Вопреки понуждению и голосу в голове, просто дышать, в размеренном ритме: вдох-выдох. Должно быть, я и в самом деле снова заснула. Впервые это сработало. Я просто продолжала лежать.
На этот раз меня будит приглушенный голос Кирстен, ее голос и непривычный, позабытый уже свет. Я моргаю. В солнечных лучах пляшет пыль. Сажусь. Кирстен подняла шторы, и в комнату льется свет позднего лета. Сердце ликует, и я улыбаюсь. И ты, Лена, улыбаешься мне со стен. Я обвожу взглядом распечатки и удивляюсь, как разительно отличаются твои фотографии при свете дня. Наконец мне удается переключить внимание на Кирстен. Она в другой комнате, наверное, на кухне, говорит по телефону. Просит подменить ее этой ночью в клубе. По личным причинам, как она выражается, проблемы в семье. Кажется, ее менеджер относится с пониманием, поскольку Кирстен сердечно благодарит. Это тот же самый менеджер, тот же самый клуб, где Кирстен работала до того случая на заднем дворе, тот же график, та же клиентура. Не прошло и недели после изнасилования, как Кирстен вернулась к работе, решительно и уперто. Поначалу она еще брала такси после смены, в эти смутные, полные опасностей часы. Но через некоторое время она вновь стала ходить пешком, той же дорогой, минуя тот самый двор. Я до сих пор недоумеваю, как все соотносится. С одной стороны, эта сила, упрямство, возвращение к жизни. А с другой – наш разрыв. В ту же ночь я спросила Кирстен, почему она не сопротивлялась. Что, конечно же, было глупо и лишено сочувствия.
– Когда ты спросила меня об этом, Ясмин, я как будто пощечину получила. В тот момент что-то между нами разладилось.
Я заверяла ее, что просто устала и была не в себе, но Кирстен это не убеждало, хоть она улыбалась и говорила «все нормально».
Мы протянули еще пару месяцев, после чего она съехала.
– Я больше не могу жить с тобой, Ясмин. Попыталась, но не выходит. – И: – Мы можем остаться друзьями.
В последний раз я слышала это перед самым своим исчезновением.
