Милое дитя полностью

Я собиралась рассказать ей о письмах. Более того, они лежат в сумке, возле моего стула. Только теперь я не уверена, такая ли это разумная мысль. Что, если она отреагирует как Кирстен? Тебе не становится лучше. Тебе нужна помощь. Я вспоминаю палату, в которой можно легко снять дверную ручку. Ради вашей собственной безопасности, фрау Грасс. Я с трудом сглатываю, горло обложило. Едва ли кто-то еще сможет подписать заключение о принудительной госпитализации так же быстро, как фрау Хамштедт.

– Фрау Грасс?

– Да…

Мне вдруг представляется, до чего нелепо я выгляжу. Я даже не расчесала волосы, не говоря уже о том, чтобы сменить домашние штаны и грязную, пропахшую по́том кофту. Все в моем облике должно внушать опасение. Как по сигналу, на лоб мне падает сальный локон. Я торопливо смахиваю его.

– Послушайте, фрау Грасс. Обязанность хранить врачебную тайну касается в том числе и данного разговора, – произносит фрау Хамштедт, и меня обволакивает ее глубокий, мягкий голос, искренний взгляд. – Так что если вас что-то тяготит…

Ее молчаливый призыв повисает в воздухе, и я набираю воздуха в грудь.

– Кто-то прислал мне письма, – начинаю осторожно и слежу при этом за малейшими изменениями в выражении лица фрау Хамштедт. Наблюдаю, не смыкаются ли ее губы, не приподнимаются ли брови и не морщится ли нос. – Понимаю, это звучит довольно странно, но я задумалась, возможно ли, что эти письма от детей.

– Письма?

Я киваю.

– И что в них?

До сих пор я не заметила в ее чертах повода для тревоги. Так что наклоняюсь за сумкой и достаю оба конверта из бокового кармана.

– «Для Лены», – зачитывает фрау Хамштедт и затем: – «Скажи правду». Что это значит, фрау Грасс? И почему вы решили, что они от детей?

– Потому что они, должно быть, ненавидят меня после всего, что я причинила им. И у них есть основания ненавидеть меня. Особенно у Йонатана.

Теперь я все же замечаю некоторые изменения в чертах фрау Хамштедт. Ее брови резко ползут вверх. Но я распознаю́ в этом не сомнение в моих словах, а скорее искреннее удивление.

– У Йонатана?

Я осторожно киваю.

– Я жестоко разочаровала его.

– Не понимаю.

Я еще раз киваю, но на этот раз опускаю глаза.

– В день моего побега…

К тому времени я уже заучила жесткий распорядок в хижине, освоилась в безопасных границах и продолжала обживаться. В то утро, когда твой муж, отправляясь на работу, поцеловал меня на прощание, Лена, я даже не ощутила рвотных позывов. Но потом он сказал:

– Вечером принесу тест, – и просиял.

У меня была продолжительная задержка, но я, кажется, просто выкинула это из головы. Не исключено, что стресс нарушил мои физиологические ритмы. Это могло быть связано и с потерей веса, что проявлялось в резко очерченных плечах и выпирающих бедрах. Так или иначе, я даже не допускала мысли о беременности, пока он не произнес эти слова. Вечером я принесу тест. После этого все пошло кувырком, и подо мной словно разверзлась темная бездонная пропасть. Когда он ушел, я кое-как доползла до дивана и рухнула без сил.

Из прошлых разговоров я знала, что он всегда хотел троих детей. Братика или сестренку для Ханны и Йонатана. Я даже выпила с ним за то, чтобы поскорее забеременеть. Каждый день прилежно глотала витамины, которые должны были повысить фертильность, и кивала, когда он выбирал имена. Маттиас, если родится мальчик, и Сара, если будет девочка. Маттиас, объяснял он, означает «божий дар» [16], а Сара – «принцесса».

Не было никаких оснований сомневаться в серьезности его намерений. Нет, он не шутил. Внезапно все пошло прахом, кануло во тьму, и что-то внутри меня умерло при осознании, что мне придется вынашивать его третьего ребенка. И даже если сегодня тест не покажет положительного результата, то завтра, через неделю или через месяц это все равно произойдет. Я буду виновна в том, что еще одному ребенку придется жить в этом аду. Произведу на свет пленника, человека, который будет мертв, едва родившись. Я рыдала с таким надрывом, что казалось, лицо вот-вот разорвется.

Дети привыкли, что в иные дни или даже часы у меня случались перепады настроения и я кричала на них или от злости вытаптывала какие-то их иллюзии. Я обругала Ханну, когда та уговаривала меня выбраться в поездку, которая все равно не состоялась бы. Я пнула Фройляйн Тинки, а Йонатану, когда он воображал, будто умеет летать, сказала в лицо, что ему никогда в жизни не доведется побывать в настоящем самолете. «Я не ваша мама!» – кричала я и ревела еще громче, когда они, казалось бы, просто игнорировали это. Однако приступы продолжались недолго. Но почти сразу мне становилось стыдно, или появлялся страх, что дети расскажут обо всем отцу, и я просила прощения.