Но им приходится задержаться еще на час, чтобы он записал имена всех присутствующих, хотя их не так уж и много. Некоторые из женщин желают поговорить с Авессаломом: он внимательно слушает каждую и даже одаривает улыбкой. Перед тем как идти на воскресную службу, он подстриг бороду и надел в церковь тот же самый костюм, в котором знакомился с Урсой и брал ее в жены. Благодаря корабельной диете он похудел, стал стройнее, утренняя молитва смягчила его суровые черты – и лишь когда кто-то из женщин упомянул о тех людях, которые не ходят в церковь, его губы на долю мгновения сложились в жесткую линию, а на щеках заиграли желваки, – в мягком свете свечей его черная борода отливала золотистой рыжиной.
Сейчас Урса видит его таким, каким видела раньше. Каким его видят все остальные. В городке, где одни женщины, не считая безвольного пастора, двух стариков и нескольких мальчишек, ее муж будет желанным гостем. А вот ей здесь не рады, размышляет Урса по дороге домой. Они наблюдают за ней, словно стая ворон: она слышит их хриплое карканье сразу, как только церковь скрывается из виду.
В ярком солнечном свете Авессалом кажется старше, морщины у него на лбу проступают резче.
– Шестеро не ходят в церковь, – говорит он. – Как пастор мог это допустить?!
Урса открывает рот, но не говорит ничего: она не уверена, что вопрос адресован ей. И она правильно сделала, что промолчала, потому что муж точно не ждет ответа. Он уже знает дорогу к дому, ведь он дважды в день ходит молиться в церковь и наведывается в крепость. Они проходят мимо трех приземистых домов, стоящих почти вплотную друг к другу. Здесь нет заборов, границы дворов обозначены линиями из камней.
Урса старается запомнить путь, делает мысленные зарубки. Деревня создает странное ощущение тесноты и простора: дома то сбиваются в кучу, то вдруг расступаются на приволье, участки земли неловко теснятся между постройками из камня и дерева, торфа и глины. Авессалом почти ничего не рассказывал ей о Вардё. Она знает только, что здесь был сильный шторм, все мужчины погибли, и женщины остались одни. Ей представлялась община сестер, где все как родные друг другу: может быть, так и есть, но она не уверена, что
Перед дверью в их дом муж замирает так резко, что Урса едва не врезается ему в спину. Она успевает свернуть, но все равно задевает его бедром.
– Муж мой?
Он смотрит, прищурившись.
– Вон там. Видишь?
Урса видит, но не понимает, что это такое. На темном дереве над дверной притолокой грубо вырезаны какие-то знаки. Круг с волнистыми лучами, расходящимися от него во все стороны. Наверное, солнце? Рядом с ним – рыба, примитивный рисунок, словно сделанный детской рукой. На эти рисунки как бы наложены линии, ломаные и прямые. Сперва Урса думает, что кто-то пытался их зачеркнуть, но, присмотревшись, она понимает, что они похожи на буквы какого-то странного алфавита.
– Руны, – произносит Авессалом каким-то чужим, хриплым голосом. Его руки судорожно сжимаются на лацканах сюртука. Урса видит, что ему страшно, и ей тоже становится страшно.
– Муж мой?
– Это руны, – говорит он, и его голос дрожит. Он оборачивается и смотрит по сторонам. Урса наблюдает, как он идет к ближайшему из соседних домов и стучит в дверь. Никто не отвечает. Наверное, женщины Вардё до сих пор сплетничают у церкви. Муж возвращается к их порогу.
– Все именно так, как говорил губернатор. Может быть, даже хуже.
Его глаза горят лихорадочным блеском. У Урсы промокли ноги, туфли отяжелели от налипшей на них грязи, но ей не хочется заходить в дом.
За спиной раздаются шаги. Она оборачивается и видит, что к ним приближаются две фигуры, одна поддерживает другую. Урса узнает молодую женщину, чья куртка сейчас надета на ней. Вторая – старая, хрупкая, с точно такими же скулами и губами: ее мать.
– Эй, вы, – окликает их Авессалом.
Обе женщины замирают на месте, стоят, глядя в землю.
– Зачем они здесь? – Он указывает на знаки над дверью, и его страх обращается в злобу. Это тоже пугает Урсу, но гнев мужа ей хотя бы понятен. – Это руны, да?
Молодая смотрит туда, куда указывает его палец, и молча кивает.
– Кто их здесь вырезал?
– Дийна, – говорит старшая, мать.
Урса смотрит на молодую.
– Это вы Дийна? – спрашивает она, и женщина качает головой, не глядя ей в глаза.
– Это моя дочь Марен, – отвечает старшая. – Я Фрейя, а знаки вырезала Дийна, вдова моего сына. – От Урсы не укрылось, как отстраненно она представляет свою невестку. Словно та ей чужая. – Мы сейчас называли свои имена, и ее имя тоже. Для вашего списка.
– Та самая Дийна, которая не была в церкви? – уточняет Авессалом. – Почему?
– Ей нездоровится, – говорит дочь, Марен. – У нее маленький сын. Она должна поправляться, чтобы заботиться о малыше.
Фрейя пронзает ее острым, колючим взглядом.
– Зачем они здесь? – Авессалом яростно тычет пальцем, в его голосе слышится отвращение.
