Урсула закрывает глаза. У нее нежные веки, бледно-розовые, как внутренняя сторона морских раковин или ногти на пальчиках новорожденного младенца. Она дышит неровно и быстро: от ее дыхания по-прежнему веет чем-то странным и сладким, от чего у Марен сводит зубы.
– Да. Извините. – Она расправляет плечи, и Марен отпускает ее локоть, но все равно придерживает за спину. – У меня кружится голова.
– Дать вам воды? Или, может быть, хлеба? – Марен осторожно усаживает Урсулу на ближайший стул, укутывает одеялом. Не дожидаясь ответа, хватает кувшин и тут же ставит на место. Кувшин пустой.
– У вас нет воды.
– И хлеба тоже, – произносит Урсула тихим, бесцветным голосом. – Я не знаю, как…
– Как? – Присмотревшись получше, Марен видит, что вода в тазу для умывания подернута жирной сероватой пленкой. Дом не просто не обжит – он безнадежно запущен.
– Как… – Урса опять умолкает и резко втягивает в себя воздух.
Что-то сжимается в груди у Марен, и она снова хватает кувшин.
– Я принесу вам воды. Вы сидите, а я сейчас.
– Извините меня, я должна была…
Марен слышит шелест юбок. Урсула встает, опираясь на стол. Нежная кожа у нее на запястьях сморщилась, лицо как будто помялось. Марен отводит взгляд, говорит, обращаясь к ее ногам:
– Вам надо сесть. Отдохнуть. Я скоро вернусь.
Марен еще успевает услышать, как скрипнул стул у нее за спиной, и вот она уже вышла под яркий солнечный свет, одновременно радуясь, что наконец-то покинула этот дом, и уже желая поскорее вернуться. Она полной грудью вдыхает морозный воздух и спешит к себе. Торил уже ушла, одеяло, которое она повесила проветриться на заборе, валяется на земле: Марен топчет его ногами.
Мама присматривает за Эриком, играющим у очага. Когда Марен заходит в дом, мама резко оборачивается в ее сторону.
– Что-то ты долго.
– Я зашла их разложить.
– Госпоже из Бергена не пристало самой возиться с половиками? Как тебе дом?
– Ей нездоровится. У нее кружится голова. – Марен подходит к ведру с питьевой водой, наполняет кувшин. – А дом…
Она не знает, как рассказать о печали, нахлынувшей на нее в этом месте. Как рассказать об Урсуле, о грязных полах и о теплой постели, о том, что сам дом кажется нежилым и заброшенным, каким не был даже тогда, когда Даг водил Марен смотреть на их будущее жилище. Даже когда Дийна с Варром хранили покой их погибших родных. Малыш Эрик хватается за ее юбку, когда она проходит мимо, чтобы взять из корзины буханку черного хлеба.
– Это еще зачем?
– У них нет хлеба.
Мама презрительно фыркает.
– В доме у комиссара нет хлеба? Небось, все умяла его упитанная жена. – Мама щурит глаза, ее впалые щеки как будто ввалились еще сильнее. – Мы не настолько богаты, чтобы раздавать еду.
– У нас его хватит еще на неделю, – говорит Марен, заворачивая хлеб в чистое полотенце. – Они вернут нам буханку, когда будут печь.
– Вот ленивая туша, – говорит мама с такой злобой в голосе, что Марен замирает и удивленно глядит на нее. – Чем она там занимается целыми днями? Пока муж весь в трудах и заботах, интересуется, навещает…
– Кого навещает?
– И Торил, и Магду. Они говорят, что он молится вместе с ними. И, как я понимаю, он также проявлял интерес к Дийне. – Мама облизывает уголки губ, где кожа потрескавшаяся и сухая. – Может быть, скоро он придет к нам.
– Может быть. – Марен набрасывает шаль на плечи, чтобы скрыть внезапную дрожь. – Я скоро вернусь.
Она старается поскорее пройти мимо дома Торил. Может быть, комиссар сейчас там? Молится вместе с чужими людьми, бросив собственную жену в одиночестве. Она снова наступает на упавшее одеяло, давит его каблуками.
Дверь в лодочный сарай приоткрыта. Студеный воздух сочится внутрь, огонь в камине уже еле теплится, и кажется, сейчас погаснет. Урсула так и сидит за столом, где оставила ее Марен. Костяшки пальцев, вцепившихся в одеяло, побелели то ли от холода, то ли от напряжения. Марен с трудом сдерживает раздражение – нельзя было встать и закрыть дверь?
– Вот, – говорит она, грохнув кувшином о стол. Урса вздрагивает, поднимает глаза. – Вода и хлеб. Где ножи?
– Там.
Марен смахивает засохшие крошки с разделочной доски. Нож тупой, точильного камня нигде не видать. Она кое-как отрезает два ломтя хлеба, кладет их на тарелку – выбрав самую чистую, – и ставит ее перед Урсулой вместе с костяной чашкой с пятном на ободке.
Ей уже начинает казаться, что ей придется самой вложить в руку Урсулы кусочек хлеба, может быть, даже ее накормить, но тут Урсула моргает и впервые за все это время смотрит прямо на Марен.
– Спасибо, – говорит она и берет Марен за руку. – Извините, я… – Она умолкает, сглатывает слюну. – Даже страшно представить, что вы обо мне подумали.
– Не мое это дело, что-то думать о вас, – говорит Марен и чувствует, как жар приливает к щекам. Рука у Урсулы теплая, согретая под одеялом, и удивительно мягкая. Марен очень остро осознает, что ее собственная рука – жесткая и сухая, угловатая и холодная, как схваченная морозом земля. Она осторожно высвобождает ладонь. – Я была рада помочь.
– Я вам заплачу. – Урсула пытается встать. – Деньги у мужа, но я его попрошу…
