— Уже само наличие музыки в нашем мире говорит о присутствии божеств в нем, — продолжал Иавул, не обращая внимания на ироническое замечание брата. Иавул нежно взял в пальцы флейту и, размяв губы, заиграл мелодию, которая жила в Иавале-скотоводе в те времена, когда он уходил из города, отказавшись жить вместе с убийцей основателя рода. Желваки выступили на скулах Иавала, а глаза его породили обильные слезы.
Долго сидели молча. Слышно было, как за шкурой шатра осел хрумкает овес.
— В основу симфонии, которую я пишу, я положил эту мелодию и развил ее.
— Я не обижусь на тебя, брат, если твоя музыка станет препятствовать тому, что мы делаем. Я сильно сомневаюсь в помехе, ибо мы непобедимы, как смертельная болезнь. Видел я твоих музыкальных духов и самых примитивных из них даже использовал. Как и Тувалкаин. Для грубых человеков порой достаточно примитивного ритма тамтамов. Те духи, с которыми общаешься ты, могут воздействовать только на тонких, восприимчивых к инобытию людей, которых с каждым годом на земле становится меньше и меньше. А тех, кто полностью опустился в материальный мир, твоя музыка вряд ли облагородит. Из нашего с тобой соперничества может получиться, скажем, какой-нибудь сатир, играющий на флейте лучше человеков. Твоя музыка бессильна в материальном мире, даже если предположить, что духи, с которыми ты в общении, позаимствовали ее у кого-нибудь еще, скажем, у сифитского Бога. Но твоя музыка может пережить и моих чудовищ, и всех нас вместе взятых. Запиши ее знаками на пергаменте и на всякий случай подари Ною-сифиту. Вдруг он и взаправду переживет потоп. Если он, конечно, будет. Что-то мне подсказывает, что у этого сифитского простеца жизнь сложится вполне удачно. — И добавил себе под нос: — Если, конечно, вина пить не будет…
Утомленный Иавул-музыкант всхрапнул, и Иавал замолчал. Он подложил под голову брата подушку, затушил фитилек плошки и, вздохнув, опустился на свое ложе. Он пытался потихоньку напеть мелодию, исполненную братом на флейте, но сбивали укусы клопов.
В скальных комнатах Манефа молилась усерднее, путая затянувшийся дождь с началом потопа. Однажды дождливым вечером, когда младших моих братьев и сестер уже уложили спать, а мы вчетвером: отец, мать, я и Ноема, — пили чай в трапезной, кто-то твердо постучал в дверь. Когда я открыл ее, отец опустил на стол чеплашку с дымящимся чаем, опустил неловко и пролил на скатерть. На крыльце стоял человек в плаще и капюшоне. По шкурам, покрывающим навес над дверью, бил дождь — стоял рокот и он ширился. Гость шагнул в прихожую и опустил капюшон: он был черноволос и седобород. В васильковых глазах отца — тревожное любопытство. Гость поставил диковинный посох и обратился к Ламеху:
— Я надеюсь, вы догадались, кто я? — с надеждой спросил мужчина, и его глаза черно-смородинного цвета, окаймленные глубокими иссиня-фиолетовыми кругами, умоляли отца узнать его.
— Да, я слышал о вас от праотца нашего Еноса, — с почтением сказал Ламех.
Ноема торопливо натянула над очагом веревку и развесила мокрую одежду таинственного гостя. Тот тяжело опустился на скамью у стола и, согревая загрубелые руки о чеплашку с парящим чаем, слушал, как трещат дрова в очаге.
— Меня к вам привело серьезное дело, — сказал гость, и отец велел всем выйти.
Когда он снова позвал нас, и мы спустились в столовую, гость был уже в плаще.
— Неужели вы уйдете из дома в такую погоду? — удивленно спросила мать.
— Именно в такую погоду и надо выходить. — Мужчина попрощался поклоном, надел капюшон и, полный осторожности, вышел в дождь, такой плотный, что гость, выйдя из дома, сразу стал невидим. Но я знал, что мужчина идет, прижимаясь к скале, точно скрываясь от невидимого наблюдателя.
