Но Дюруа, догадавшись, что она принимает его предложение, упал перед ней на колени.
– Благодарю, благодарю, как я люблю вас! – страстно целуя ее руки, бормотал он.
Она встала. Последовав ее примеру, он вдруг заметил, что она очень бледна. И тут он понял, что нравится ей, быть может, уже давно. Они стояли друг против друга; воспользовавшись этим, он привлек ее к себе и запечатлел на ее лбу долгий, нежный, почтительный поцелуй.
– Послушайте, друг мой, – выскользнув у него из рук, строго заговорила она, – я еще ничего не решила. Однако может случиться, что я соглашусь. Но вы должны обещать мне держать это в строжайшем секрете до тех пор, пока я вам не скажу.
Он поклялся ей и ушел, чувствуя себя на седьмом небе.
С этого дня он начал проявлять в разговорах с ней сугубую сдержанность и уже не добивался от нее точного ответа, поскольку в ее манере говорить о будущем, в тоне, каким она произносила: «В дальнейшем», в ее проектах совместной жизни угадывалось нечто более значительное и более интимное, чем формальное согласие.
Дюруа работал не покладая рук и тратил мало, стараясь накопить немного денег, чтобы ко дню свадьбы не остаться без гроша, так что теперешняя его скупость равнялась его былой расточительности.
Прошло лето, затем осень, но ни у кого по-прежнему не возникало никаких подозрений, так как виделись они редко и держали себя в высшей степени непринужденно.
Однажды вечером Мадлена, глядя ему прямо в глаза, спросила:
– Вы ничего не говорили о нашем проекте госпоже де Марель?
– Нет, дорогая. Я обещал вам хранить его в тайне, и ни одна живая душа о нем не знает.
– Ну, теперь можете ей сказать. А я сообщу Вальтерам. На этой же неделе. Хорошо?
Он покраснел.
– Да, завтра же.
– Если хотите, – медленно отведя глаза в сторону, словно для того, чтобы не замечать его смущения, продолжала она, – мы можем пожениться в начале мая. Это будет вполне прилично.
– С радостью повинуюсь вам во всем.
– Мне бы очень хотелось десятого мая, в субботу. Это как раз день моего рождения.
– Десятого мая, отлично.
– Ваши родители живут близ Руана, да? Так вы мне по крайней мере говорили.
– Да, близ Руана, в Кантеле.
– Чем они занимаются?
– Они… мелкие рантье.
– А! Я мечтаю с ними познакомиться.
Дюруа, крайне смущенный, замялся:
– Но… дело в том, что они… – Затем, внушив себе, что надо быть мужественным, решительно заговорил: – Дорогая, они крестьяне, содержатели кабачка, они из кожи вон лезли, чтобы дать мне образование. Я их не стыжусь, но их… простота… их… неотесанность… может неприятно на вас подействовать.
Она улыбалась прелестной улыбкой, все лицо ее светилось нежностью и добротой.
– Нет. Я буду их очень любить. Мы съездим к ним. Непременно. Мы еще с вами об этом поговорим. Мои родители тоже были простые люди… Но они умерли. Во всем мире у маня нет никого… кроме вас, – добавила она, протянув ему руку.
Он был взволнован, растроган, покорен, – до сих пор ни одна женщина не внушала ему таких чувств.
– Я кое-что надумала, – сказала она, – но это довольно трудно объяснить.
– Что именно? – спросил он.
– Видите ли, дорогой, у меня, как и у всякой женщины, есть свои… свои слабости, свои причуды, я люблю все блестящее и звучное. Я была бы счастлива носить аристократическую фамилию. Не можете ли вы, по случаю нашего бракосочетания, сделаться… сделаться дворянином?
Теперь уже покраснела она, покраснела так, словно совершила бестактность.
– Я сам об этом подумывал, – простодушно ответил Дюруа, – но, по-моему, это не так-то легко.
– Почему же?
Он засмеялся:
– Боюсь показаться смешным.
Она пожала плечами:
– Что вы, что вы! Так поступают все, и никто над этим не смеется. Разделите свою фамилию на две части: «Дю Руа». Очень хорошо!
– Нет, нехорошо, – с видом знатока возразил он. – Это слишком простой, слишком шаблонный, слишком избитый прием. Я лично думал взять сперва в качестве литературного псевдонима название моей родной деревни, затем незаметно присоединить ее к фамилии, а потом уже, как вы предлагаете, разделить ее на две части.
– Ваша деревня называется Кантеле? – спросила она.
– Да.
Она призадумалась.
– Нет. Мне не нравится окончание. Послушайте, нельзя ли чуть-чуть изменить это слово… Кантеле?
Г-жа Форестье взяла со стола перо и начала выписывать разные фамилии, всматриваясь при этом в их начертание.
– Готово, смотрите, смотрите! – неожиданно воскликнула она и протянула ему лист бумаги, на котором стояло: «Госпожа Дюруа де Кантель».
– Да, это очень удачно, – подумав несколько секунд, заметил он с важностью.
