Ваня, Витя и Эдик Горенко полагали, что американец не дурак, и не пойдет туда, где его должны ждать. Американец оказался джентльменом, который обещал своей даме вернуться и не мог не сдержать слово.
Ребята поднимались в номер как на легкую прогулку, никто из них не подумал надеть бронежилеты, мыслями они торопились в другое место – в бар. Не подозревая ни о чем и не ожидая ничего страшного, они постучали в дверь гостиничного номера. Когда дама открыла дверь, перед ней стоял Витя, он же первым и шагнул к ней в номер, в него и выстрелил американский «герой». Витя упал замертво. Эдик и Ваня, ошеломленные случившимся, пусть не сразу, но смогли прийти в себя и, скорее, от злобы и ненависти не упустили американца, но и не задержали его. Ваня высадил в него всю обойму. Кому это было надо? Никому. Даже Вите это уже не было надо, но Ваня не мог остановиться…
В горотделе сумрачными были не только лица. Горе витало в воздухе и оседало на стены, на подоконники, билось в окна, стучало в двери. Женщины плакали открыто, а мужчины, крепко сжимая глаза ладонями, не давали слезам пролиться, возвращая их внутрь себя и обильно орошая ими сердца.
На Ване не было не только лица. Он, как тень, то тихо сидел у себя в кабинете, то, срываясь, мчался куда-то, хватал первого попавшегося за руки, за одежду и, тормоша первого встречного, что-то пытался объяснить. Астахов, опасаясь еще более худшего, запретил выдавать Ване табельное оружие.
На Астахова тоже было страшно смотреть. Посеревшее и постаревшее лицо с печатью вины, той вины, которую даже время не в силах стереть, не в силах вылечить боль, которая селится в душе, как следствие этой вины. Его ждала новая работа и надо было доделывать старую, но ничто уже не занимало и, тем более, не радовало, он всё делал по инерции, по укоренившейся привычке.
Всех мучил только один вопрос: «Почему?», и одновременно все чувствовали как его бессмысленность, так и чудовищную простоту ответа на него.
Все всё понимали, но никто ничего не мог изменить.
Вальева Антона суд освободил от ответственности, найдя в его действиях состояние необходимой обороны.
Витю похоронили.
Ваня продолжал казниться и метаться. Стал подумывать об уходе из органов.
Астахов мрачно паковал вещи, и перед отъездом попросил меня сходить с ним на кладбище к Вите.
Мы стояли у могилы и молчали. А что тут скажешь?..
Вдруг я увидела поразившую меня картину:
– У меня галлюцинации или это они?
– Они, – тихо подтвердил Виталий.
Они – Катя, Антон и маленькая девочка, лет четырех, – стояли у могилы, другой могилы, точнее – они занимались ее убранством: Антон выравнивал холм, Катя сажала цветы, даже малышка была при деле, в своем детском ведерке она носила песок. Это была тихая и уютная картина семейного счастья, если не считать того, что все происходило на кладбище… На кладбище у могилы одного брата, убитого другим братом, у могилы мужа, убийство которого, во многом, спровоцировала жена, у могилы человека, которого эта малышка называла отцом.
– Они вместе? Официально? – продолжала спрашивать я.
– Да, расписались, и девочку… Антон удочерил.
– Это и есть любовь? – продолжала я обращать к Виталию свои вопросы.
– Ты знаешь, – по-прежнему тихо говорил Виталий, – я где-то читал, что «жизнь удалась, если удалась любовь».
– Даже если эта любовь прошла через смерть, чужую смерть, через убийство, она все равно удалась? – из меня вопросы сыпались как из «рога изобилия».
– Ты философию в университете изучала? – вдруг спросил Виталий.
– А что?
– Не знаю, как вам, – объяснял мне Виталий, – а нам как-то рассказывали о некоем Мальтусе…
– Да, да, да, – поняла я, к чему клонит Виталий, – помню, теория мальтузианства: войны, голод, эпидемии и так далее – это все закономерно, так как сохраняет в мире баланс, обеспечивает равновесие. И что: смерть, убийство одного уравновешивает любовь другого?
– Мы часть этого мира, – продолжал Виталий свою мысль, – как мир желает равновесия, так и каждый из нас стремится к нему, иногда неосознанно, даже чаще именно так, поэтому мы – то пьем, то трезвеем, то заводим друзей, то покидаем их, то любим, то ненавидим…
– Просто мимикрия какая-то, – вымолвила я.
– Ага, – подтвердил Виталий, – жизнью называется…
Дома меня ждало письмо от Сережи Амелина.
