Сколь ни горячо было мое сердце, боги дали мне твердый разум. Или у меня был хранитель, который, словно услужливый писец, вовремя подающий господину папирус или глиняную табличку, необходимую в этот миг, подсказывал мне нужные слова.
— …Ибо Зевс, анакт всех олимпийских богов, сказал мне, предрекая свершения этого девятилетия: "Великий год не истечет до конца, как свершишь ты, Минос, дитя мое, все, ради чего я сделал тебя царем. Распря моя с Посейдоном Потнием подходит к концу, и придет тот, кто нанесет ему последний удар. Страшись же не узнать моего избранника! Страшись перечить моей воле!"
Все уставились на меня в крайнем изумлении. Катрей хрипло произнес:
— Но ты послал Тесея одного биться с сыном Посейдона!
— Разве тот, кому помогает мой отец, нуждается в помощниках? — невозмутимо произнес я. — Я хотел лишь избежать напрасных жертв среди жителей Афин. Они были не угодны богам.
— Тогда отчего ты не сказал ничего мне, своему наследнику? — настаивал Катрей.
— Оттого, что был болен, — ничто не могло посеять в моей груди смятения. — И мысли мои не имели обычной ясности.
Катрей недоверчиво усмехнулся, кивнул головой. Не знаю, поверил он мне, или нет, но я продолжил:
— Зевс желал смерти чудовища, а я — брака между родами афинских басилевсов и анактов Крита. Возблагодарим же моего отца Эгиоха, Геру и Афродиту и будем молить Гименея, чтобы узы, соединившие мою дочь и афинского царевича, были крепкими. Ибо я чаю немалой пользы для моего царства от их союза. Теперь же ступайте, пусть приготовят жертву пресветлым богиням.
— Великий анакт! — осмелился подать голос Девкалион, и я повернулся к нему. — Еще с афинянами бежал мастер Дедал, прихватив с собой сына Икара и жену свою, Навкрату.
— Да будут боги благосклонны к нему! — равнодушно отозвался я. — Не столь уж велика эта потеря по сравнению… (слово, родившееся на моем языке, было лишним, но я нашелся и закончил без малейшей запинки) с тем благом, которое удалось нам приобрести.
Накануне. (Первый год двадцать первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Тельца)
Старший писец Калимах робко вошел в хранилище табличек и свитков. Остановился у входа и, преданно глядя на меня, замер, ожидая, когда царь удостоит его вниманием. Я повернулся:
— Говори, мой почтенный Калимах.
— Великий анакт, завтра день, когда любой из жителей твоего царства или чужестранец может явиться пред лицом анакта и принести к ногам его просьбы и жалобы. Изволишь ли ты выслушать просителей?
— Я помню. И разве хоть раз, будучи в Кноссе, я отменил этот день?
— Не бывало такого, богоравный, на моей памяти, — ответил Калимах, опуская почтительно голову. — Но, может быть, ты доверишь это дело сыну своему Катрею?
— Разве я тяжело болен, чтобы не быть в состоянии выслушать просителей? — ответил я не терпящим возражения тоном.
Да, во дворце ничего не утаишь. После смерти Минотавра и бегства Ариадны я стал другим. Многие считают, что виной тому — душевная боль от расставания с дочерью. Это правда, мысль о том, что Ариадна любит и счастлива, служит мне слабым утешением. А еще — я устал. Когда знаешь: жить осталось недолго, каждый новый день встречаешь настороженно. Чего еще хотят от меня боги? Почему Танатос не приходит за моей душой? Я жду его, и мне трудно заставить себя думать о земных делах. Но суды меня не тяготили. Даже наоборот, веселили полуостывшее сердце.
— Лавагет Катрей, как подобает наследнику анакта Крита, будет завтра восседать рядом, и я готов преклонять слух к его речам. Ответь, много ли людей желает говорить со мной?
— Нет, великий анакт, — ответил Калимах, ставя передо мной большой ящик. — Их всего два десятка и три человека. Из них двадцать и два — это тяжущиеся с разных сторон. Все они, разумеется, желают принести свои слова к твоим стопам. Но некоторые жалобы, мне кажется, не стоят того, чтобы отвлекать тебя от более важных дел и забот.
— Есть ли у меня заботы важнее, чем благо моего народа и правосудие?
Я сурово посмотрел на писца. За прошедший со времени бегства Ариадны неполный месяц Катрей и так взял в свои руки бразды правления. Даже Калимах напоминает мне, что я зажился!
Тот, почувствовав мое недовольство, потупился и полез в ящик. Достал первый свиток папируса. Уставился на меня преданным, собачьим взглядом. Я рассмеялся — не столько перемене в его лице, сколько собственному гневу. Только что твердил себе, что устал, и заботы царя мне в тягость, а как озлился, едва мне намекнули, что пора уступить трон! Вот так, Минос, не смей лгать самому себе. Ты готов умереть, но желаешь оставить этот мир царем, пред которым смолкают все, и чье слово исполняется тотчас.
Я милостиво улыбнулся писцу:
— Начни же, мой верный Калимах. Без твоих забот слово правды не будет жить на моем языке.
— Да, богоравный анакт, — выдохнул он с готовностью и, почтительно приблизившись, начал читать со свитка.
Я внимательно слушал, время от времени задавая вопросы, иногда просил его обождать и перечитывал написанное сам.
