В свои покои я вернулся совершенно разбитым. Явившийся на мой зов раб подал мне кубок с неразбавленным вином. Я сделал пару глотков, опустился в кресло и закрыл глаза, пытаясь успокоиться. Хорошо, что сегодня не будет жертвоприношений и пира.
Вряд ли богам есть дело до Ариадны и Тесея. Нет ничего удивительного в том, что случилось — ни в том, что Ариадна влюбилась в Тесея, благородного, царственного мужа, отважного героя, готового бесстрашно принять смерть ради своего города; ни в том, что он, будучи в смертельной опасности, ухватился за любую возможность спасти себя и своих людей… Разве мне не приходилось поступать так же — там, под Нисой? Разве я не счел недостойным воспользоваться любовью Скиллы и бросить ее, едва утерял в ней нужду?
А на месте Тесея я бы тоже не взял Ариадну в жены. Каково жителю Аттики терпеть в доме властолюбивую и мстительную критянку? Да и моей дочери было бы с ним плохо… Видел я таких мужей на своем долгом веку… Да вот хотя бы — его сородич, Дедал. Мне всегда было жаль его Навкрату, как бывает жалко птиц, которых держат в золотых клетках. Там они не ведают нужды ни в корме, ни в питье. Ими гордятся, их любят. А вот летать в клетке нельзя.
Скольких достойных мужей отвергла Ариадна, чтобы броситься в объятия к этому Тесею…
Кто-то вошел… зашелестел завесой у входа. Я оглянулся — распорядитель Дисавл. Ах да, разумеется, мне еще надлежит побеседовать с Бромием…
Кинув короткий взгляд на клочок неба, видневшийся в световом колодце (солнце, судя по всему, уже близилось к закату), я распорядился об ужине и подарках, которыми намеревался оделить гостя, и, едва брадобрей привел меня в порядок, велел подавать угощения и звать почтенного Бромия.
Тот не заставил себя ждать. Омытый, умащенный, облаченный в новую бассару с широкой вышитой каймой, он спокойно прошествовал к столу и, почтительно приветствовав меня, опустил свое грузное тело в дорогое кресло. Наверное, так же невозмутимо, по-хозяйски, усаживался он за столы простых крестьян Наксоса на деревенских праздниках. Раб наполнил наши кубки и положил перед нами куски мяса.
— Восславим же Гестию, хранительницу моего очага, и великого бога Диониса, могучего и всевластного, — произнес я, совершая щедрое возлияние. — Я пожертвую твоему святилищу богатые дары. Но сейчас, жрец Бромий, сын Семелы, я хочу наградить тебя. Ты вернул мне сокровище, которое я ценю дороже собственной жизни.
Дисавл неслышно поднес мне золотые браслеты и каменный кубок работы самого Дедала, один из наиболее любимых мною, с изображением Лиэя, играющего с кошкой. Я протянул дары жрецу. Он с достоинством поклонился:
— Такие сокровища пристало преподносить богам и царям, — произнес он. — Весть о твоей щедрости, как и о том, что ты умеешь быть благодарным, Минос Зинаид, достигла даже дальних пределов Ойкумены! И теперь я вижу, что и за малую услугу ты платишь щедро, словно не земной владыка, но небожитель, равный по богатству самому Аиду Плутону.
Бромий осторожно взял в руки кубок, увидел резьбу и с удивлением поднял брови:
— Клянусь моей матерью, Дионис здесь — как живой!!! Кто же тот искусный мастер, не сам ли Гефест?
— Его зовут Дедал, — заметил я.
— Дедал Афинянин? — удивился жрец. — Как удалось ему сотворить этот кубок? Он никогда не видел Диониса таким. Ему это не дано. Ты, великий анакт, должно быть, стоял за его спиной и направлял его руку.
— Почему ты решил? — усмехнулся я.
— Потому что ты из тех, кто может разглядеть этот лик моего бога, — невозмутимо ответствовал Бромий. — В тебе есть что-то от Орфея, сына Аполлона. Он говорил мне о светлом юноше, стройном и сильном, словно виноградная лоза. Остальные видят или могучего мужа, или изнеженного юнца, или вовсе развеселого и буйного сатира, толстого, как винный мех.
Бромий явно походил на эту ипостась своего бога.
— А каков истинный облик… — мне хотелось назвать имя другой женщины. Мой Дивуносойо был сыном Персефоны, — …сына Семелы?
Я улыбнулся, чтобы предательски дрогнувший угол рта не выдал меня.
— Все, — просто ответил Бромий. — Дионис многолик, и каждый видит в его обличии то, чего ищет. Вот ты, например, ищешь наставника, который бы вывел тебя из мира мертвых к миру живых. А Орфей искал проводника в царство мертвых. Вам обоим был нужен сын Персефоны, Загрей, Дионис Хтоний, несущий тайное знание, похожий на вино в твоем кубке, утоляющее жажду и не туманящее разум. Не так ли?
И Бромий весело посмотрел на меня лиловыми, словно виноградины, глазами. Левый глаз слегка косил. У меня дыхание перехватило. Как я мог не признать его сразу?!
— Неужели ты… — едва слышно прошептал я. — Сам?!!
— Я так и знал, что надолго маской тебя не обманешь! — ответил Бромий (Дионис? Дивуносойо? Лиэй? — я не знал теперь, как его называть), смеясь, и провел рукой по лицу. Грубоватые черты задрожали, расплылись и сквозь них проступили другие, до боли знакомые, бережно хранимые в сердце. Я уставился на него. Лиэй улыбнулся, как ни в чем не бывало взял свой кубок, отхлебнул:
— Замечательное вино. Тефринское?
