"Я утерял хватку, — вертелось в отупевшей от долгих бессонных ночей голове. — Где-то раскинута сеть на меня! Почему Кносс принял мое возвращение столь спокойно? Мне устроили торжественную встречу. Жители столицы высыпали на улицы, заполнили все крыши и террасы домов, обрадованные возможностью увидеть торжественную процессию. Царедворцы выстроились на ступенях главной лестницы дворца, разряженные в лучшие свои одеяния. Конечно, многие жрицы посматривали в мою сторону косо и недобро, но глупо ожидать от них приязни. Мать ничем не выдала своего гнева, хотя вряд ли она смирилась с новшествами. Царица и воплощенная Бритомартис Пасифая вообще являла собой образец смирения. Но здесь, по крайней мере, нет ничего удивительного: на следующей луне она должна родить и, кажется, не слишком хорошо чувствует себя… А всё же, где ловушка? Не верится, что меня ожидает только неприятный разговор наедине с богоравной Европой…"
Мысли мои прервал стражник, вошедший в баню. Почтительно не глядя на обнаженного царя, он низко поклонился и доложил:
— Явился гепет Вадунар, сын Энхелиавона. Он желает говорить с тобой, анакт. Что повелишь ты, владыка?
О, боги! Вы услышали мои молитвы! С чем пришел он, мой недавний друг, некогда верный, как пес? Сердце надеялось, что не для того, чтобы продолжить распрю.
— Повели рабам, пусть они приготовят угощение для него, и услаждают музыкой, пока я не приму его.
Повернулся нетерпеливо к банщику:
— Я доволен твоей заботой, мой верный Рамери. Твои золотые руки дарят мне величайшее наслаждение. Но меня ждут дела. Подай мне одеться. Позови брадобрея Синона и можешь уходить.
Рамери поспешно стер с моей спины излишки масла холстом, с низким поклоном протянул набедренную повязку, помог облачиться и исчез быстро, как мышь. Я едва дождался, когда сменивший его раб приведет в порядок мои волосы и наложит краску на глаза. Наконец, похвалив и его, вышел из бани и направился в покои.
Вадунар сидел у маленького столика и, подперев подбородок, рассеянно внимал песне юной служанки. На его лице за маской спокойствия скрывалось напряженное, тревожное ожидание.
— Зачем явился ты, Вадунар, сын Энхелиавона? — спросил я, приближаясь к нему.
Он вскочил с кресла и, вместо обычного поклона, приличествующего знатному мужу, осел на колени и замер в безмолвии. Я приказал рабам выйти вон. Мы остались одни. Только после этого я разрешил ему говорить.
— Великий анакт. Милостивый прием, что ты повелел мне оказать, заставляет меня надеяться, что ты выслушаешь мои мольбы!
— Если ты снова пришел терзать мою печень своими упреками и призывами — лучше тебе сразу уйти, — сухо бросил я.
— О, нет! — воскликнул Вадунар, глядя мне прямо в глаза. И я увидел, что его желтоватые, змеиные зеницы полны слез. — Я пришел не для того. Выслушаешь ли ты мою мольбу о прощении?
Прощении!
Слаще мёда показались мне его речи. Как давно хотелось услышать эти слова! Я сел в кресло и велел ему подняться.
— Я не владыка далекого Баб-или, чтобы благородные и мудрые гепеты ползали передо мной во прахе. Встань, Вадунар. И говори.
Он подчинился.
— Великий анакт, и я, и вверенные мне промахи раскаиваются, что возвышали голос свой против царя и бросили тебя, божественный, в трудную пору. Есть ли нам прощение? Что должны совершить мы, чтобы искупить свою вину?
Я опустил голову, с трудом сдерживая глупую, счастливую улыбку. Мои промахи верны мне! Лучшие воины Крита! Но я не спешил выказывать свою радость.
— Велика ваша вина, — произнес я медленно. — И твоя, когда ты отказался выполнять волю мою; и промахов, что бросили своего царя в то время, когда их служба была мне необходима, как воздух. Но ты знаешь меня. Я готов простить того, кто благороден и честен, и признал свою неправоту.
Лицо Вадунара задрожало, будто я пронзил его копьем, краска стыда залила его — так, что казалось, кровь закапает с ушей и щек. Он медленно поднял руки и закрылся ладонями.
— Велика наша вина перед богами Олимпа и тобой, государь. Прости нам низость, которую мы совершили, — срывающимся голосом произнес он.
Я же едва удерживался от того, чтобы сорваться с кресла и, по старой памяти, крепко обнять его.
— Сегодня я повелел совершить гекатомбу в честь богов, хранивших меня во время похода против Бритомартис. В знак своей милости я дозволяю тебе и твоим промахам явиться на жертвоприношение. И пусть придут они на пир, который я приказал устроить в Малой столовой палате.
— В Малой? — удивленно переспросил Вадунар и спохватился, коснулся пальцами тонких губ.
— Такова воля царицы Европы, — я пожал плечами, сделав вид, что не заметил непочтительности, проявленной моим гепетом. В конце-концов, другу Вадунару такие вольности позволялись. — Она не хочет осквернять нашим присутствием священное место, где совершались пиры в честь Бритомартис. Я уступил её воле.
Вадунар молчал, всё так же уставившись в землю. Я улыбнулся и, всё же не совладав с собой, поднялся и подошел к нему, положил руку на его плечо:
— Давай забудем о том, что легло межу нами, мой старый, верный Вадунар.
