Невероятная усталость навалилась на меня, оглушила, как удар меча по шлему — до темноты в глазах и разрывающей виски головной боли. Отец выбил меня из вызванного заклинаниями состояния, и я сразу ощутил боль и изнеможение. В горле запершило от гари, обожженную солнцем и горячим пеплом кожу засаднило, разбитые ноги болели невыносимо, хотелось пить. Висевшая на поясе тыквенная бутыль давно была пуста.
Я заставил себя встать и, пошатываясь, побрел в сторону моря. Там, у крутого спуска в дубовой роще, некогда бил источник.
Дубрава была выжжена. Родник пересох. Но у обрыва, где давным-давно стояла наша хижина, возле тропинки к морю все еще росла виноградная лоза, посаженная Дивуносойо. Тяжелая, лиловая гроздь свешивалась с нее почти до земли. Я подошел к ней, встал на четвереньки и с жадностью стал обрывать губами сочные ягоды.
Потом упал на землю и, переваливаясь с бока на бок, постарался осушить потное, горящее тело. Перед глазами все плыло…
Бык мог вернуться и расправиться со мной. Мне было все безразлично. Я засыпал на ходу.
…Когда-то мы здесь купались с Дивуносойо… Вон в той бухте… И лежали, обнявшись, на песке… "Знал бы ты, как красиво смотрится на твоей темной коже золотистый песок", — говорил мне Дивуносойо.
Здесь песка не было — лишь серый пепел от сгоревшей травы и листьев.
А море отсюда отлично видно, как и много лет назад, когда Посейдон обрушивал на остров тучи пепла, песок на берегу был черный.
Страшен черный песок…
Геракл. (Первый год восемнадцатого девятилетия правления царя Миноса, сына Зевса)
Кто-то взял меня за обожженное плечо и перевернул на спину. Всё тело пронзило болью. Я, очнувшись от тяжелого сна, вскрикнул, откатился в сторону, рывком вскочил на ноги и, ещё не соображая, где нахожусь и с кем имею дело, выхватил меч. Передо мной стоял человек. Очень высокий, с широченными плечами, мохнатой грудью, видневшейся из-под не совсем свежего хитона. Его руки и ноги казались чудовищным нагромождением мускулов, оплетенных синими веревками вен. Копна черных, с рыжиной, волос и борода придавали его широкому загорелому лицу звероватое выражение. А вот глаза были светлые, добрые, по-детски широко распахнутые миру. Что-то в этом лице показалось мне до боли знакомым. Присмотревшись, я узнал черты собственного отца — Зевса.
— Я не разбойник и не желаю тебе зла, благородный юноша! — прогрохотал, старательно понижая голос, чужестранец, простирая ко мне широкие, как лопасти весел, ладони. — Мне просто хотелось узнать, жив ли ты, и не нужна ли тебе помощь?
— Ничуть, — я постарался улыбнуться как можно дружелюбнее. Остатки сонной одури, наконец, покинули мою голову, и я вспомнил о своем поединке с быком на пустынном берегу. Интересно, как давно это было? И откуда же взялся этот атлет? Я глянул на море и заметил отплывающий корабль. А чуть поодаль — сброшенные вещи чужеземца: видавшую виды заплечную котомку, роговой, в рост человека, лук с колчаном, полным стрел с бронзово поблескивающим оперением, шипастую дубинку, достойную титанов, и золотистую шкуру огромного льва. Ну, конечно! Кто еще из сыновей моего отца мог отличаться таким ростом и силищей?! Только Алкид, прозванный Гераклом.
— Приветствую тебя, Алкид, сын Зевса, — произнес я, убирая меч в ножны.
Он почтительно поклонился и произнес низким, хрипловатым голосом:
— По осанке и манере держаться я предполагаю, что ты, о, юноша, сын благородных родителей. Может быть, самого Миноса, царственнейшего из царей. Но имени твоего я не знаю.
Я не выдержал и горько рассмеялся. Может, осанка и манера держаться и выдают человека, с детства привыкшего повелевать, но вид у меня, должно быть, весьма жалкий.
— Ты не угадал, богоравный чужеземец. Думаю, сейчас мне разумнее всего будет сказать, что я — брат твой по отцу Минос.
Он не смог скрыть свое изумление и поспешно извинился.
— Прости мне мое невольное невежество, великий анакт! Конечно, я мог бы подумать, что Зевс может даровать своим сыновьям не только мудрость, величие и силу, но и вечную юность! — воскликнул Геракл. — Прости, царь, я знал, что ты правишь этим островом уже очень много лет… И представлял тебя почтенным старцем. Ты же — юн, как бог.
Он помолчал, потом добавил:
— Я не спрашиваю тебя, что делаешь ты в этом месте. Это ясно. Ты преследуешь быка…
Я кивнул. Чужестранец не удержался, оценивающе окинул взглядом мою тщедушную фигурку и поспешно произнес:
— Не сочти, что я сомневаюсь в мужестве и твоем воинском умении, могучий царь. Но мне говорили, что бык, опустошающий твои земли, — чудовищен и превосходит величиной своих собратьев. Невольно думаешь, что этот бой неравен.
Я опять горько усмехнулся и в упор посмотрел ему в глаза:
— Есть ли у меня выбор, герой? — я резко зачесал назад пятерней спутанные волосы и спросил:
— А что тебя привело в мои владения?
— Не знаю, насколько на Крите известны обстоятельства моей жизни, анакт, — пророкотал Геракл, — но я служу микенскому царю Эврисфею. Он велел мне привести быка, которого послал тебе Посейдон.
