«От всей души поздравляю Вас с замечательной повестью о трудной жизни солдата и геройской его смерти. В минувшую войну погибли миллионы, все они сознательно отдали свои жизни за всё то хорошее, что есть сегодня у нас. Так же сознательно шёл на смерть и Николай Ригачин. За память о нём, за память о его товарищах, за труд, который Вы вложили в эту повесть, от меня и от моих однополчан большое спасибо. Я связался со многими однополчанами, написал им о „Минуте жизни“, и все они шлют Вам свою благодарность.
В книге хорошие фотографии. Узнал городские ворота, тогда мне казалось, что это мост железной дороги. Под ними я останавливался и связывался по радио с дивизией для очередного доклада о ходе боя. Посмотрел на фотографию Ригачина, помещённую в книге, и вспомнил его. Я хорошо знал его в лицо, разговаривал с ним, но вот о чём — уже не помню.
Спасибо жителям Ключборка за памятник воинам-освободителям, за мемориальную доску на доме Ригачина, увековечившую его подвиг. Хорошо, что памятник стоит в центре города на той самой площади…»
Шло время, и однажды ко Дню Победы я не получил от Ерёмина традиционного поздравления. Позже пришло короткое письмо от его дочери: «Папы больше нет. Умер внезапно, идя по улице. Сердце!»
Но вернёмся снова в далёкий и всегда близкий 45-й год. После взятия Ключборка 287-й полк вёл кровопролитные бои за Дрезден, а потом срочно был переброшен на освобождение Праги.
Полк Ерёмина прошёл славный боевой путь, форсировал реки Вислу, Прут, Нейсе, Эльбу. В 5-й гвардейской армии он по всем показателям занимал первое место.
Воистину велик был наступательный порыв наших войск. Тысячи храбрецов обессмертили свои имена, героизм солдат и офицеров Красной Армии был массовым. И всё-таки впереди наступающих бойцов часто, очень часто возникала фигура своего Данко, родного, до боли знакомого однополчанина. Он своим огненным сердцем, разорванным пулемётной очередью, звал солдат вперёд.
О подвиге Николая Ригачина вскоре узнала вся дивизия. Была напечатана статья в дивизионной газете, выпущены листовка и плакат с описанием штурма Ключборка и славного подвига Ригачина. Это придало силы многим. Батальон, в котором служил Николай, поклялся отомстить за смерть смелого разведчика. А вскоре полк облетела новая весть: ещё один храбрец повторил подвиг отважного Александра Матросова, подвиг Николая Ригачина.
Итак, передо мной из писем командира полка Ерёмина предстала история боевой части, возник тот незабываемый день в январе 45-го года.
И всё же этого было мало. Хотелось найти друзей Ригачина по разведвзводу, тех, кто был с ним рядом в последние месяцы, в тот день, во время смертельного броска. И тут приходит догадка: а что, если они сейчас живут в Злынке, ведь на фронт из села Ригачин уходил не один? Надо ехать в Злынку, надо расспросить обо всём жену Ригачина, повидать дочь, познакомиться с теми, кто прятал от фашистских карателей нашего земляка.
И вот позади более двух тысяч километров. Было это в 1965 году. Из студёной февральской карельской зимы я приехал в раннюю украинскую весну.
Село Злынка — большое, в длину более десяти километров. Вдоль широких длинных улиц густо стоят белые уютные домики, перечёркнутые голыми ветками вишенника, над красными черепичными крышами — тонкая паутина проводов. Центр села (хочется сказать «города» — как-никак больше десяти тысяч человек населения) раскинулся на кряжике, и отсюда, с возвышенности, видны все улицы. Далеко к горизонту убегают они, прячась в неглубоких оврагах, и лишь где-то вдалеке в тонком голубоватом тумане видна ровная степь с чёрными проталинами пригретой солнцем земли.
Почти в конце села стоит домик Ульяны Фёдоровны Ригачиной. До сих пор многие в Злынке не могут привыкнуть к этой нездешней фамилии, хотя о её Миколе знают все — от школьника до старого колхозника.
— Ульяна Фёдоровна, я приехал из Карелии. Приехал, чтобы Вы рассказали о нашем земляке, о Вашем муже — Герое Советского Союза Николае Ивановиче Ригачине…
