– Сердце… сердце… – Миссис Додд судорожно порылась в кармане халата и достала лекарство. Лицо у нее приобрело оттенок сырого теста. Она открыла трубочку, вытряхнула горошинку на ладонь, просыпав остальные на пол и сунула ее под язык. Джонни смотрел на старуху с немым ужасом. Голова была сейчас как пузырь, который вот-вот лопнет от распирающей его горячей крови.
–
Ее мясистый, обвисший рот беззвучно открывался и закрывался, открывался и закрывался, точно у выброшенной на берег рыбы.
– Все это время
– Дьявол! – завизжала она. – Чудовище… дьявол… ох, сердце… ох, я умираю… умираю… врача…
Джонни отпустил ее руку и, машинально вытирая ладонь о пальто, как будто выпачкал ее, стал неуверенно взбираться по лестнице вслед за Баннерманом. Снаружи ветер всхлипывал под карнизами, как заблудившийся ребенок. Дойдя до середины лестницы, Джонни обернулся. Генриетта Додд сидела на плетеном стуле – осевшая гора мяса – и, придерживая руками огромную грудь, хватала ртом воздух. Голова у Дочини по-прежнему раздувалась, и он подумал, как во сне:
Старый, потертый коврик на полу в узеньком коридоре. Обои в разводах. Баннерман колотил в запертую дверь. Здесь наверху было холоднее по меньшей мере градусов на десять.
– Фрэнк! Это я, Джордж Баннерман! Фрэнк, проснись!
Никакого ответа. Баннерман повернул ручку и толкнул дверь плечом. Пальцы соскользнули на рукоять пистолета, но Баннерман не вынул его, хотя это могло стоить шерифу жизни – впрочем, комната Фрэнка Додда оказалась пустой.
Они стояли на пороге, осматриваясь. Это была детская. Обои – тоже в разводах – с танцующими клоунами и деревянными лошадками. Сидевшая на детском стульчике тряпичная кукла таращила на них блестящие пустые глаза. В одном углу – ящик с игрушками. В другом – узкая деревянная кровать. Перекинутый через спинку кровати ремень с кобурой выглядел здесь как-то неуместно.
– Бог ты мой, – тихо сказал Баннерман. – Что все это значит?
– Помогите, – донесся снизу голос миссис Додд. – Помогите же…
– Она знала, – сказал Джонни. – Знала с самого начала, с первой жертвы. Он ей рассказывал. И она его покрывала.
Баннерман медленно вышел из комнаты и отворил соседнюю дверь. Взгляд его выражал растерянность и боль. Комната для гостей тоже была пуста. Он открыл дверь в чулан, но увидел там только плошку с крысиным ядом. Следующая дверь. Здесь, в еще не отделанной спальне, был такой холод, что у Баннермана пошел парок изо рта. Он огляделся. Ступеньки вели еще к одной двери. Туда он и направился. Джонни следовал за ним. Заперто.
– Фрэнк! Ты здесь? – Он подергал ручку. – Фрэнк, открой!
Ответа не было. Баннерман примерился и ударил ногой в стык, чуть пониже дверной ручки. Раздался треск, и в голове у Джонни зазвенело, словно железная тарелка упала на кафельный пол.
– О господи, – выдохнул Баннерман и осекся.
Джонни все видел поверх его плеча; видел более чем достаточно. Фрэнк Додд сидел на крышке унитаза – голый, если не считать блестящего черного дождевика, накинутого на плечи; капюшон (
На шее у Фрэнка Додда висела табличка с надписью, сделанной губной помадой: Я ПРИЗНАЮСЬ!
Голова болела невыносимо. Джонни нашарил рукой дверную ручку.
Перед глазами, разбегаясь зловещей рябью, поплыли черные круги.
(Я ПРИЗНАЮСЬ!)
– Джонни!
Откуда-то издалека.
– Джонни…
Расплывается. Все расплывается. Вот и прекрасно. А еще лучше, если бы я тогда не вышел из комы. Всем было бы лучше. Да, повезло, называется.
– Джонни…
Фрэнк Додд поднялся сюда и перерезал себе горло, что называется, от уха до уха, а в это время ветер снаружи завывал так, словно все темные силы вырвались из недр земных. Ничего себе фонтанчик, как сказал отец однажды зимой, лет двенадцать назад, когда лопнули трубы в котельной. Ничего себе фонтанчик. Уж это точно. До самого потолка.
