Пока говорил Ртищев, можно было вглядеться в лица тех, кто сидел против него на скамье. Якушев обратил внимание на молодого человека с сильно напудренным лицом и порочным чувственным ртом, на совсем юную девушку с косами, старательно уложенными под шапочкой. «Эта дурёха куда затесалась?» Рядом с ней сидел пожилой человек в пальто, в тёмных очках, затем бородач в поддёвке, типичный «охотнорядец», вспомнилось Якушеву. Но больше других заинтересовал военный в длинной кавалерийской шинели. Он сидел неподвижно, опустив голову и уставившись в пол. Это был, наверное, курсант
Зубов.
– Дорогие собратья, – журчал Ртищев, – я имел высокую честь присутствовать на том заседании, где составлялся ответ на послание Высшего монархического совета.
Не могу скрыть от вас моей тревоги, в этом послании сказано: «Не напирать на монархизм». Собратья! Можем ли мы, верноподданные, скрывать свои чувства от народа?
Можем ли мы, говоря с солдатами, умолчать о священной цели нашей – о воцарении вновь на престоле царя-батюшки, державного хозяина земли русской…
Якушев встал:
– Позвольте вас прервать! Я не могу допустить разглашения письма, которое принято нашим верховным органом и направляется за границу в зашифрованном виде, –
это нарушение конспирации…
Ртищев открыл было рот, но ничего не сказал и сел.
Фонтан красноречия иссяк, эффекта не получилось.
Тогда поднялся Стауниц.
«Этот, по крайней мере, не дурак, а откровенный подлец», – подумал Якушев.
Стауниц говорил отчётливо, громко, с лёгким немецким акцентом:
– Дело с добыванием денег обстоит весьма скверно.
Между тем предстоят расходы в связи с нашим съездом.
Мы обсуждали не раз планы, как раздобыть деньги, и остановились на одном: получить деньги при помощи экспроприации. Намечено одно районное отделение Госбанка. Подробно обсуждать этот план мы не будем. Скажу только – есть оружие, есть люди, исполнители, имеющие опыт. Во главе их мы поставим Дядю Васю. Он мастер в этом деле. – Стауниц наклонился к Якушеву: – Желательно знать ваше мнение.
Для Якушева возникло серьёзное испытание. Надо было не запретить грабёж, а убедить в бессмысленности его. Допустить «экспроприацию» только для того, чтобы схватить участников, – нельзя, это могло вызвать подозрение, встревожить всех членов МОЦР.
– Очень сожалею, что я не был, когда вы обсуждали вопрос об «эксе». Господа, я понимаю, что деньги нам очень нужны, но давайте подумаем, что произойдёт, даже если будет успех. Этим актом мы поднимем на ноги не только милицию, уголовный розыск, но и ГПУ. В Москве очень давно не было таких актов. И что мы получим? Какими ресурсами обладает районное отделение Госбанка?
Из-за каких-то незначительных сумм поставим под удар не только вашу «семёрку», но и всю организацию в целом.
Думаю, что без стрельбы дело не обойдётся, будут убитые или раненые, начнутся аресты, следствия… А ведь главная задача сейчас – собирать силы, исподволь готовить переворот, завязать прочные связи с заграницей, получить крупные суммы от промышленников и зарубежных эмигрантских организаций. И это дело, можно сказать, на мази.
А вы хотите рискнуть буквально всем из-за каких-то ничтожных сумм и расплатиться, может быть, кровью наших людей!
Все молчали. Вдруг вскочила девушка и, задыхаясь, крикнула:
– Нет! Так нельзя больше! Нет!..
Якушев слегка вздрогнул и повернулся к ней. «Гимназисточка, – подумал он. – Что с ней?» Потом мягко спросил:
– Что это с вами, моя милая?
Она залепетала быстро и невнятно:
– Мы ничего не делаем… Мы ничего не сделали… Я
так не могу! – Она всхлипнула.
Стауниц повернулся к Якушеву:
– Позвольте, я объясню. Зоя настаивает на террористическом акте. Она предлагает себя как исполнительницу.
– Вдруг он озлился и зашипел: – Если мы будем прислушиваться к бредням каждой девчонки, которая ставит под удар всю нашу работу, нам этого не простят! Ни отечество, ни наши собратья за рубежом.
– Хорошо… Я сама. У меня оружие! Я потом застрелюсь! – кричала девушка, задыхаясь от слез.
Стауниц вскочил.
– Погодите… – Якушев встал и подошёл к девушке. –
Зоя, сейчас, сию минуту отдайте револьвер, если он у вас действительно есть. Я приказываю вам. Слышите. Отдайте!
Он говорил повелительным тоном, смотрел ей прямо в глаза и протянул руку за револьвером. В мёртвой тишине девушка открыла сумочку и отдала Якушеву маленький браунинг.
Якушев передал его Стауницу.
– А теперь вытрите слезы. Успокойтесь. Я прошу вас остаться, вас и вас, – он указал на Зубова.
– А меня? – сказал Ртищев.
– Хорошо, и вас. Остальные могут уходить…
Якушев говорил по-прежнему негромко, но повелительно, так, что даже Стауниц смотрел на него в изумлении.
– Вас зовут Зоя? Милая, вы мне годитесь в дочери, у меня дочь чуть не ваших лет. Вы вбили себе в голову, что ваш выстрел будет иметь значение для общего дела. Выстрел в чекиста или видного коммуниста. Вы думаете, что вы совершите подвиг! Это не подвиг. Нет! Это предательство, вот как это называется!
Девушка тряслась от рыданий.
