— Былая традиция, когда писатели еще читали друг друга и обменивались мнениями. Что же выразила маститая писательница?
— Это же образ! Впечатляющий образ, — так воскликнула она в трубку.
— Что ж, Иосифьян заслуживает такого восхищения. И хорошо, что тебе удалось его воспроизвести. Но теперь скажи мне фантаст-прорицатель, “любимец богов, что станется в жизни со мною” и нашими современниками? О чем ты пишешь сейчас, “из дальних странствий возвратясь”? — спросил Женя, делая очередной ход в их шахматной партии.
— О ледниковом периоде, — ответил Саша, отвечая ходом коня с объявлением шаха Жениному королю.
— Что это тебя на сотню тысяч лет назад рвануло? — с усмешкой спросил Женя, отодвигая короля.
— Не назад, а вперед. И не на тысячи лет, а всего на десятки.
— Ты думаешь, мы еще до обещанного Хрущевым коммунизма замерзнем?
— А тебе не кажется, что мир, начиная с речи Черчилля в Фултоне, замерзает?
— Ты имеешь в виду холодную войну?
— Если на Западе есть силы, стоящие за Черчиллем, и они, ради своих интересов, развязали холодную войну, то почему бы не показать памфлетно, как в “Пылающем острове”, куда может завести международный “холод”?
— К ледниковому периоду? Ты, брат, не только на шахматной доске ход конем делаешь, но еще и в литературе!
— Гроссмейстер Тартаковер говорил, что вся шахматная партия — ход конем, а Безыменский, с которым мы в Малеевке в шахматы играли, в стихах писал, что “жизнь на шахматы похожа”.
— Но добавлял: “Но жить — не в шахматы играть”.
— Да, потому что шахматисты говорят, что от шаха еще никто не умирал, и от моего шаха конем твой король отошел, а вот в жизни людям от последствий холодной войны не уклониться. И я хочу в последнем романе трилогии “Мол Северный”, “Арктический мост”, “Льды возвращаются” показать, как безответственное использование достижений науки способно привести к возможной экологической войне, когда готовы замахнуться даже на Солнце и вызвать глобальные бедствия на Земле.
— И вернуть нам ледниковый период?
— Мы живем в конце ледникового периода. Климатические условия Земли довольно хрупки. Ученые считают, что достаточно одного холодного лета, когда не сойдет зимний снег, а новая зима создаст ледяной слой, чтобы при ослабления солнечной активности он сохранился на годы. И я хочу показать борьбу сил Безумия рассудка, ослепленного ненавистью, гасящей Солнце, и противодействие ясного Разума, способного вновь разжечь светило.
— Но это же откровенная гипербола!
— А разве Гулливер Свифта не гипербола? А разве Гоголевский кузнец Вакула, летящий верхом на черте к матушке Екатерине за черевичками, не гипербола?
— Это литературные приемы.
— Или литературные ходы конем по твоей терминологии.
— Ох, Саша, эту партию после шаха конем ты выиграл, как положено тебе, одну из четырех. И в споре нашем находчив и силен, но, боюсь, не сносить тебе с твоими “льдами” головы. Наши тупоумные критики, мыслящие вчерашним днем, не поймут твоего хода конем и потащат тебя на судилище, как Свифта, осмелившегося в повести о стране мудрых лошадей показать Человека, Божье творение по образу и подобию Его, отвратительным диким созданием “яу”, чего “не может быть, потому то не может быть никогда!”
Мрачное предостережение Жени не остановило Званцева, и он завершил свой роман “Льды возвращаются”.
Это совпало с приездом в Москву Белорецкого друга Саши Званцева Кости Куликова.
Саша встречал его на Ярославском вокзале. Он приехал вместе с женой Ниной, трогательно заботящейся о нем. Ему предстояло вставить здесь зубные протезы, а она могла повидаться со своими родственниками, у которых они остановятся.
К ним Саша и отвез друзей на машине.
Они приехали из маленького уральского городка Миньяра, застряв там после эвакуации Главметиза, куда Костя устроился было перед самой войной, чтобы зацепиться в Москве, но снова попал на Урал.
На следующий день Костя пришел к Саше на Ломоносовский проспект вблизи нового здания Университета.
Оценивающе осмотрел две комнаты писательской квартиры. Кабинет с пишущей машинкой на столике рядом с желтым канцелярским столом, заваленным рукописями, с книжными полками во всю стену и красивым пианино фирмы "Форстер".
— Я рад, старче, что ты создаешь свои книги уже не за ширмой, — сказал он.
— Но я написал там все полярные новеллы, две очерковые книги — “Машины полей коммунизма” и “Богатыри полей”, роман “Мол Северный”.
— Но переписал его, превратив в “Подводное солнце” уже здесь?
— Да, за этим столом, на этой пишущей машинке, учтя нападки на меня ученых океанологов.
— Впервые вижу писателя, который благодарен своим критикам.
— Не всем и не всегда.
— В каком же случае ты не согласен?
— Когда критик служит своим интересам и лишен объективности. Так, тоже ученые, не желая примириться с моей гипотезой о тунгусском метеорите, в нападках на меня договорились до того, что провели через метеоритную конференцию решение потребовать запрета писателю Званцеву писать о тунгусском метеорите. Это решение Союз писателей переслал мне с насмешливым сопровождением.
— Значит, писатели были за тебя?
