Поворачиваюсь с монтировкой в одной руке и фонариком в другой и жду, пока пикап подъедет ближе.
Но он не доезжает до нас. На половине спуска они на что-то натыкаются, их заносит вбок, и я вижу, как трое мужчин, сидящих в кузове, с воплями вылетают за борт, когда пикап кренится на крутом склоне. Один вопит явно от боли, и я прихожу к выводу, что он что-то сломал себе или по крайней мере сильно вывихнул; однако двое других падают расслабленно, точно бескостные – так бывает с теми, кто сильно пьян. В скрежете металла и звоне разбивающихся стекол пикап опрокидывается, перекатывается через крышу, но не кувыркается дальше вниз. Он лежит на боку, колеса вращаются, двигатель продолжает реветь, как будто водителю не хватает ума снять ногу с педали газа. Трое сидевших в кабине начинают звать на помощь; двое из кузова, оставшиеся на ногах, пытаются вытащить их и едва не опрокидывают пикап на себя. Есть в этом что-то от комедии.
Я вижу, как внедорожник Йохансенов внезапно срывается с места и поспешно уносится прочь по дороге, точно они вдруг вспомнили, что опаздывают на вечеринку. Полагаю, что от вида крови они готовы упасть в обморок. Даже моей. Я знаю, что они вряд ли вызовут полицию, но это не имеет значения: Коннор уже сделал это. Я говорю себе: всё, что мне нужно сделать, – это воспрепятствовать любым враждебно настроенным личностям добраться до моих детей, пока не покажутся маячки полицейских машин. Я не сделала ничего плохого.
Пока, во всяком случае.
Один из пьяниц отделяется и направляется в мою сторону, и я ничуть не удивляюсь, увидев, что этот тот тип из тира, Карл Геттс. Тот, кто оскорблял Хави. Он что-то кричит мне, но я на самом деле не слушаю. Просто пытаюсь высмотреть, есть ли у него пистолет. Если есть, то дело дрянь: он не только может убить меня с того места, где сейчас стоит, но и станет утверждать, будто сделал это из самозащиты, когда я пыталась напасть на него с монтировкой. Я знаю нортонцев достаточно хорошо, чтобы предположить, как это будет. Они не станут думать и пяти минут, прежде чем оправдать этого ублюдка, пусть даже мои дети дадут показания. «Я боялся за свою жизнь», – скажет он. Стандартная защита трусливых убийц. Проблема в том, что это также защита людей, у которых есть все основания бояться за свою жизнь. Как я.
Я чувствую облегчение: пистолета у него нет, по крайней мере, я его не вижу, а он не из тех, кто стал бы прятать «огнестрел». Если б у него был «ствол», он уже размахивал бы им, и значит, монтировка в моих руках сойдет за настоящее оружие.
Он останавливается, и я осознаю́, что Коннор барабанит в окно «Джипа», пытаясь привлечь мое внимание. Рискую оглянуться. Лицо у него бледное, но решительное. Я слышу, как он кричит:
– Я вызвал копов, мама! Они уже едут!
«Я знаю, солнышко». Я вознаграждаю его улыбкой, настоящей улыбкой, потому что это, возможно, в послед ний раз.
Потом поворачиваюсь к пьянице, чей приятель тоже направляется к нам, и говорю:
– Валите отсюда на хрен.
Оба смеются. Второй тип немного выше и шире, чем Геттс, но он же и в большей степени пьян и, споткнувшись о первый же камень, цепляется за приятеля. «Кейстоунские копы» [19], однако смертельно опасные, потому что жестокие.
– Ты раздолбала нашу машину, – заявляет Геттс. – И ты заплатишь за это, сучка.
Дверца перевернутого пикапа с пассажирской стороны резко распахивается, словно люк танка, но, в отличие от танка – и это я могла бы заранее сказать пьяным идиотам, – дверцы машины не предназначены для того, чтобы откидываться назад и лежать ровно. При резком толчке она открывается, пружинит на петлях и со зловещей быстротой захлопывается обратно.
Пьянчуга, попытавшийся вылезти, кричит и отдергивает руки, которыми цепляется за края дверцы – как раз вовремя, иначе ему перебило бы пальцы. Это было бы забавно, если б я не была до полусмерти напугана и не находилась бы в ответе за двух невинных детей – в то время как эти подонки не могут отвечать даже сами за себя.
Когда двое, стоящие на ногах, решают броситься на меня, я направляю в их сторону фонарик и включаю режим вспышки одновременно с сиреной. Это словно кирпич в лицо: меняющиеся, неравномерные, невероятно яркие огни и раздирающий уши визг. Больно даже держать фонарик, а тому, на кого он направлен, приходится намного хуже.
Карл и его приятель шлепаются на задницы, разевая рты в неистовом крике, который я не слышу из-за сирены. Ощущаю яростный, невероятный прилив адреналина, который вызывает у меня желание забить их монтировкой, дабы быть абсолютно, стопроцентно уверенной, что эти подонки никогда больше не будут угрожать моим детям.
