– Да, – соглашаюсь я и кладу руку ей на плечо. – Им все равно, будет кому-то больно от их слов или нет, прочтет кто-то их письма или нет. Они пишут их только для того, чтобы написать. Естественно, что от такого ты чувствуешь страх и отвращение. Я все время это чувствую.
– Но?.. – Моя дочь знает, что есть какое-то «но».
– Но у тебя есть кое-какая власть, – отвечаю я ей. – Ты в любой момент можешь выключить компьютер и уйти прочь. Они – просто пиксели на экране. Подонки, которые могут быть на другом конце мира или на другом конце страны, а если даже и нет, вероятность того, что они не сделают ничего, кроме написания гадостей в Интернете, астрономически велика. Понимаешь?
Похоже, это слегка успокаивает ее.
– Понимаю. А… если они опровергнут эту вероятность?
– Вот поэтому у вас есть я, а у меня есть это. – Касаюсь подплечной кобуры. – Я не люблю оружие. Я не вояка. Я хотела бы, чтобы раздобыть пистолеты было намного труднее и я могла бы полагаться на шокер и бейсбольную биту. Но мы живем не в том мире, о котором я мечтаю. Поэтому, если ты хочешь начать учиться стрелять, мы это сделаем. А если не хочешь – тоже хорошо. Поверь мне, я предпочла бы, чтобы ты этого не делала, потому что у вооруженного человека всегда намного больше шансов получить пулю. Я делаю это как для того, чтобы отвлечь огонь от вас, так и для того, чтобы стрелять в ответ. Это ты тоже понимаешь?
Ланни понимает, я это вижу. Впервые она осознаёт, что оружие, которое я ношу, в такой же степени представляет собой опасность, в какой и защиту. Хорошо. Это самый трудный урок для того, кто усвоил, что оружие – это ответ… что оно ответ на один-единственный простой и незамысловатый вопрос: как убить кого-нибудь.
Я не хочу, чтобы ей пришлось это сделать. И точно так же не хочу, чтобы это пришлось сделать мне.
Снова подключаю ее ноутбук к домашней сети, и мы обе молча работаем, когда в дверях, зевая, возникает Коннор. Он все еще одет только в пижамные штаны, на плече у него чернеет огромный синяк от ремня безопасности, но в остальном парень, похоже, в полном порядке. Он моргает, глядя на нас, и пытается пригладить волосы пальцами. Затем укоризненно заявляет:
– Вы обе уже не спите, а почему тогда завтрака еще нет?
– Заткнись, – отвечает Ланни, но это всего лишь рефлекс. – Тоже мне, маленький мальчик… Научись делать блинчики, это не ядерная физика.
Коннор снова зевает и горестно смотрит на меня.
– Ма-ам…
Я вижу, что он хочет, чтобы сегодня с ним обращались как с маленьким ребенком: баловали, успокаивали, позволили почувствовать себя в безопасности… в отличие от Ланни, которая настроена встречать неприятности лицом к лицу. И то и другое нормально. Коннор младше, он делает свой выбор, а Ланни – свой.
Я решаю отдохнуть от непрерывного разъедающего потока ненависти и иду делать блинчики из готовой смеси, добавляя в нее свежий пекан, который мне все равно нужно как-то использовать. Мы уже приступаем к тому, что можно назвать невероятно нормальным завтраком, когда раздается решительный стук в нашу обезображенную входную дверь.
Я поднимаюсь. Ланни уже отложила вилку и наполовину привстала со стула, но я жестом велю ей сесть. Коннор прекращает жевать и смотрит на меня. Мой мозг лихорадочно перебирает варианты. Сегодня к обычному набору рисков добавилось еще неопределенное множество. Это может быть почтальон. Это может быть тип с дробовиком, готовый выстрелить мне в лицо, едва увидев меня. Это может быть кто-то, оставивший на моем крыльце зверски замученное животное. Но, не посмотрев, узнать это нельзя никак. Я беру свой планшет и пытаюсь загрузить изображение с камеры, но вижу, что он не включается. Аккумулятор сел. Чертовы технологии…
– Всё в порядке, – говорю я детям, хотя никоим образом не могу это знать. Подхожу к двери, осторожно смотрю в глазок и вижу, что на крыльце стоит молодая усталая афроамериканка. Она выглядит знакомой, но я в течение нескольких секунд не могу вспомнить, откуда могу ее знать, потому что в прошлый раз видела ее мимолетно и тогда она была одета в полицейскую форму.
Это напарница Грэма по прошлому вечеру, которая разбиралась с пьяными, пока тот разговаривал с нами.
Я отключаю сигнализацию и открываю дверь. Женщина на миг замирает, взгляд ее прикован к моей подплечной кобуре.
– Да? – спрашиваю я, не приглашая ее войти и не прогоняя прочь. Ее темно-карие глаза встречаются с моими, и она осторожно демонстрирует мне, что в руках у нее ничего нет.
– Моя фамилия Клермонт.
– Офицер Клермонт. Я помню, вчера вечером вы приезжали.
– Да, – подтверждает она. – Мой отец живет по другую сторону озера. Он сказал, что встречал вас и вашу дочь, когда вы были на пробежке.
Да, тот старик, Иезекил Клермонт. Изи. Я медлю, потом протягиваю руку, и офицер пожимает ее – твердо, коротко, по-деловому. Она одета неофициально, но вместе с короткой стрижкой это придает ей некий элегантный стиль. Ногти у нее аккуратно подпилены для придания им идеальной формы. От офицера Нортонского полицейского управления трудно ожидать подобного.
– Можно войти? – спрашивает Клермонт. – Я хочу вам помочь.
