— Да, — Фрэнк убит. Он не может представить свою жизнь без Эмиля, если что-то пойдёт не так. Упёртый и глупый омега, думает он. И где-то на периферии сознания проскальзывает, что Эмиль просто эгоист, который не желает знать о чувствах Фрэнка, упёршись только в ребёнка, рождение которого грозит ему смертью.
— Врач говорит, что всё в порядке, — Эмиль улыбается и показывает снимок. Фрэнк пытается что-то рассмотреть на нём, но ловит себя на том, что ему не интересно. Он может смотреть только на Эмиля — счастливого, радостного от новостей. Округлившегося и розовощёкого, словно расцветшего сейчас. У Фрэнка снова всё внутри сжимается, когда он обнимает Эмиля и зарывается носом в его волосы, вдыхая запах и пытаясь успокоиться.
«Врач говорит, что всё в порядке», — отзывается в голове, но облегчения это не приносит.
— Давай заедем поужинать в наш ресторан? Отметим, — предлагает Эмиль, Фрэнк в ответ только кивает.
Эти месяцы он живёт, словно во сне, в прострации, не в силах ни на чём сосредоточиться, обрывочно вспоминая всё сразу и ничего вовсе. Он цепляется в руль и смотрит на дорогу, но не видит её, занятый мыслями о подсчётах, сколько ещё осталось.
Выходит, что чуть меньше трёх месяцев. И это ни черта не успокаивает. Потому что это почти девяносто дней, за которые может случится всё.
— Возьми вина, я выпью безалкогольный мохито, — Эмиль присаживается за их любимый столик, и к ним сразу подходит приветливый официант. — Джо, — обращается к нему Эмиль, но Фрэнк его перебивает:
— Тебе лучше не пить холодное.
Эмиль вновь улыбается ему, гладит по руке и вновь смотрит на официанта:
— Джо, принеси нам вина и мне мохито без льда, — и когда они остаются одни, Эмиль ободряюще сжимает пальцы Фрэнка и уверяет его: — Всё будет хорошо, вот увидишь.
Фрэнк медленно кивает и сглатывает, цепляясь в чужую руку.
Фрэнк ненавидит больницы с самого детства. Ему не нравится ни запах, ни светлые стены, ни стерильная чистота вокруг. И врачи в отглаженных халатах, говорящие с безукоризненно вышколенной профессиональной вежливостью, тоже не нравятся.
Потому что атмосфера тут давящая, заставляющая дёргаться от каждого движения вокруг себя, и Фрэнк послушно, поддаваясь какому-то негласному сценарию, дёргается, вскидывает голову и смотрит на каждого проходящего человека одновременно с надеждой и отчаянием.
Он тут уже второй час, Эмиль — третий. Его привезли на скорой, пока Фрэнк добирался из своего офиса. И единственное, что он слышал в ответ на все вопросы — это то, что пока никто ничего не может сказать точно.
Фрэнк знает, что врачи не дают никаких гарантий в критических случаях, и от этого ему только хуже. Он ходит по коридору, мечется, меряет его шагами: пять шагов в ширину, девятнадцать в длину. Но ничего не помогает хоть на мгновение успокоиться. Осознание, что их предупреждали, что Эмиль его не слушал, что Фрэнк может лишиться всего разом, глушит и топит в безысходности.
— Мистер Фрэнк Дженкинс? — врач, на табличке на груди которого значится «Доктор С. Малькольм», подходит к нему спустя ещё сорок минут.
Фрэнк разворачивается резко и смотрит напряжённо, замерев и оцепенев внутри, не готовый слышать о самом плохом. Ему кажется, что если кто-то сообщит о смерти Эмиля, то он умрёт сам — здесь же, на стерильно-чистом полу этой проклятой больницы, в которой Эмиля не смогли спасти, и в которой их неоднократно предупреждали об опасной беременности.
Доктор С. Малькольм что-то говорит, негромко, но немного торопливо, потому что явно спешит.
Фрэнк улавливает только суть: он должен выбрать, кого спасать — Эмиля или ребёнка.
— Я дам вам несколько минут подумать, — Малькольм хочет отойти, но Фрэнк уверенно сжимает его руку, не давая сделать и шага:
— Эмиля. Вы должны спасти Эмиля, — он цедит это сквозь зубы, смотрит так яростно, словно убьёт каждого здесь, если Эмиль не выживет. И это предположение почти правда — Фрэнк чувствует, что на грани того, чтобы сделать подобное.
— Я думаю, мистер Дженкинс, что вам всё-таки надо подумать, — мягко отцепляет его пальцы от себя Малькольм, и в любой другой ситуации Фрэнк бы, наверное, понял его. Наверное, он выглядит невменяемо, слишком взбудораженным. Наверное, так быстро принимать важные решения нельзя, но своего ответа Фрэнк не меняет.
Эмиль мягкий и тёплый, он такой чувствительный, что стонет сразу, как только Фрэнк целует его в шею и прижимается коленом к паху. Эмиль ёрзает под ним, тихо смеётся и тянется за каждым движением. Фрэнк не перестаёт касаться его ни на секунду, словно боится, что Эмиль передумает, хотя это, конечно, не так.
Они целуются долго и глубоко, Эмиль сползает вниз, ёрзает и обхватывает рукой член Фрэнка, и уже не его очередь негромко выстанывать. Особенно, когда Эмиль оказывается совсем внизу, и Фрэнк чувствует его горячий рот и умелые губы.
Эмиль многое знает и умеет, хитро блестит глазами в полутьме, и ему, кажется, совсем не мешает уже явный живот. Фрэнку вовсе всё равно — он готов боготворить Эмиля любым, лишь бы тот оставался рядом.