По всей видимости, за таким словом он лично и поехал в Петербург, но дорогой почему-то передумал: ни словом перед царём не заикнулся о кремлёвском кладе и молчал целых шесть лет, пока предприимчивый пономарь не оказался выведенным из себя такой бессовестной проволочкой. Осипов решил обратиться непосредственно к царю. Лично выехал в Петербург и в начале декабря 1724 г. представил письменное поношение, но не царю, а в Канцелярию фискальных дел, как требовалось по положению.
Канцелярия признала дело настолько значимым, что немедленно передала доношение в Сенат. Сенат признал последнее бредом сумасшедшего, тем не менее увидел себя вынужденным информировать царя. Пётр, едва выслушав, с жаром ухватился за сообщение и приказал изумлённому Сенату немедленно дать делу «полный ход». «Выслушав доношение в Сенате,- читаем у Забелина,- он собственной рукой написал на нём тако: «Освидетельствовать совершенно вице-губернатору» (московскому Воейкову) [435].
Немедленно было дано распоряжение снарядить пономаря в экспедицию в Москву: подыскать для него «ямскую подводу» от Петербурга до Москвы и выдать «прогонные деньги, а ему кормовые» по гривне на день до тех пор, пока это дело освидетельствуется, причём, к московскому вице-губернатору Воейкову послать указ, «чтобы он освидетельствовал о той поклаже без всякого замедления, дабы пономарю кормовые деньги даваемы туне не были».
Через неделю с небольшим после подачи поношения, а именно 14 декабря 1724 г., Конон Осипов спешно отбыл в Москву с царским указом и с «карт блянш» на производство поисковых раскопок в Кремле, в любом месте, по личному указанию пономаря.
«Как начинались и чем окончились эти поиски пономаря,- замечает Забелин - Сенату не было известно, быть может, по той причине, что с небольшим через месяц после сенатского решения государь скончался 28 января 1725 г. Подобные дела могли в это время остановиться в своём движении» [436].
Так вообще могло быть и так действительно было в 1894 г. случае с Н. С. Щербатовым, раскопки которого в Кремле смертью Александра III были прерваны сразу и надолго. Но не так сталось в данном случае, за 170 лет перед Щербатовым: поиски поклажи в Кремле производились Осиповым и после смерти царя...
5. «Повелено было мне под Кремлём-городом в тайнике оные две палаты великие, наставлены полны сундуков, отыскать, и оному тайнику вход я сыскал, и тем ходом итить стало быть нельзя» [437].
Почему! Потому что при постройке Арсенала тот ход проломали и заделали каменными «столпами».
В этих немногих словах содержится очень много. «Оному тайнику,- говорит Осипов,- вход я сыскал». Где же он, этот «вход»? Из контекста неясно, но совершенно ясно в результате произведённых уже там советских поисков. Имея «карт блянш», пономарь остановился прежде всего на Угловой Арсенальной башне. Почему? Да потому, что он отчётливо помнил, как 23 года тому назад, «как ведён ров под Цехаузный двор, тем рвом на тот тайник нашли, на своды, а те своды проломали»... Для Осипова было совершенно ясно, что тайник этот подлинно макарьевский: стоит пробиться в него через столп Арсенала и «поклажа» в кармане! Но - «тем ходом итить стало быть нельзя», пока не пробит проход в белокаменной стене устоя Арсенала.
Всё ясно, как день, но Забелин в «учёных потёмках» двигается ощупью: «По-видимому, эти поиски производились у (sic!) Арсенальной кремлёвской стены в (sic!) круглой Наугольной башне, под которой устроен был тайник к Неглинке (sic!), для добывания воды (sic!) ещё в 1492 г., когда построена была и самая башня, называвшаяся потом «Собакиной» [438].
Круглая Наугольная башня в советское время была расчищена до дна, но никакого тайника к Неглинке в ней не оказалось. Да в нём и надобности не было, как не было нужды в добывании воды из Неглинки: в центре Арсенальной башни имеется собственный родник - вдобавок минеральный - необычайной силы, борьба с наступлением которого в послеарсенальный период (после разрушения Арсеналом старинных водоотводов) составляла предмет тяжёлых забот всех руccких правительств от Анны Ивановны до Александра I включительно. […]
