Керис ощущала себя страшно виноватой. Мэйр преданно ее любила, однако ответной любви не добилась, не в той полноте, которой жаждала. А теперь она умирает. Керис хотелось, чтобы все было иначе. Нужно было подарить Мэйр счастье. Нужно спасти ей жизнь. Она пела псалмы и плакала, надеясь, что любой, кто заметит ее слезы, примет их за упоение верой.
После службы у дверей южного трансепта ее окликнула послушница:
– Вас просили срочно пройти в госпиталь.
Сестру дожидалась Медж с белым от ужаса лицом.
Вопросы были излишними. Керис подхватила сумку с лекарствами и по соборной лужайке, ежась от порывов кусачего ноябрьского ветра, устремилась к дому Медж на главной улице. Дети ждали в жилой комнате наверху. Старшие с испуганным видом сидели за столом, младшие оба лежали на полу.
Керис быстро их осмотрела. Обнаружила жар у всех четверых. У Доры носом шла кровь. Мальчики кашляли.
На плечах и шее каждого отыскалась черно-лиловая сыпь.
Медж спросила:
– Это ведь то самое, от чего умер Марк? Они заболели чумой?
Керис кивнула:
– Мне очень жаль.
– Надеюсь, я тоже умру, – проговорила Медж. – И на небесах мы окажемся вместе.
Керис ввела в госпитале меры предосторожности, о которых упоминал Мерфин. Порвала тряпки на маски монахиням, имеющим дело с больными чумой; обязала всех после прикосновения к заразившимся мыть руки уксусом, разбавленным водой. Кожа трескалась, но Керис настояла на своем.
Медж привела в госпиталь детей – и свалилась сама. Заразилась и Старушка Юлия, лежавшая рядом с умирающим Марком-ткачом. Керис мало чем могла им помочь: разве что протереть лицо, чтобы остудить жар, принести холодной воды из фонтана во дворике, замыть следы кровавой рвоты – и ждать, когда больные умрут.
Хлопоты не оставляли возможности задуматься о собственной смерти. Керис ловила испуг и восхищение во взглядах горожан, наблюдавших, как она ухаживает за заболевшими, но вовсе не ощущала себя самоотверженной мученицей. Нет, она воспринимала себя как человека, который не любит терзаться сомнениями и сидеть сложа руки, который предпочитает действовать. Как и всех прочих, ее преследовал вопрос, кто умрет следующим, но она не поддавалась унынию.
В госпиталь заглянул приор Годвин, но надеть маску отказался, заявил, что это бабские бредни. Его заключение не претерпело изменений: он приписал болезнь разгоряченной крови и посоветовал, помимо кровопускания, кормить больных кислыми яблоками и бараньим рубцом.
Что бы ни ели заболевшие, их все равно тошнило, а что касается кровопускания, то Керис не сомневалась, что от этого станет только хуже. Бедолаги и без того теряли много крови – выкашливали и выблевывали сгустки, мочились кровью. Однако монахи считались учеными врачами, и приходилось выполнять их распоряжения. У нее попросту не хватало времени злиться всякий раз, когда она заставала коленопреклоненного монаха или монахиню у постели очередного больного, когда видела, как вытягивают руку, взрезают жилу маленьким острым ножом, поддерживая локоть, а в стоявшую на полу миску вытекает по пинте, а то и больше, бесценной крови.
Наконец Керис присела возле Мэйр и взяла подругу за руку. Ей было наплевать на неодобрение окружающих. Чтобы облегчить страдания Мэйр, она дала той малую толику макового дурмана, готовить который научилась у знахарки Мэтти. Кашель не прекратился, но уже донимал Мэйр не так сильно. После очередного приступа дышать становилось легче, и Мэйр могла говорить.
– Спасибо тебе за ту ночь в Кале, – прошептала она. – Знаю, ты не оценила, зато я словно на небесах побывала.
Керис старалась не расплакаться.
– Мне жаль, что я не смогла дать тебе того, чего ты хотела.
– Ты любила меня, пусть и по-своему. – Мэйр снова зашлась в кашле. Когда кашель стих, Керис вытерла кровь с ее губ. – Я люблю тебя.
Мэйр закрыла глаза.
Тут Керис дала волю слезам, не заботясь о том, что кто-то может их увидеть и бог знает что подумать. Сквозь завесу слез она смотрела на Мэйр, а та становилась все бледнее, дышала все слабее. Какое-то время спустя дыхание остановилось.
Керис продолжала сидеть, где сидела, на полу рядом с тюфяком, продолжала держать умершую за руку. Мэйр даже в смерти оставалась красавицей, бледной и неподвижной. Лишь один человек на свете любил Керис столь же беззаветно, и это был Мерфин. До чего же странно, что она отвергла и его. Наверное, что-то не так с ней самой, какое-то душевное уродство мешает ей любить, подобно остальным женщинам, и принимать любовь.
Той же ночью умерли все дети Марка-ткача и Старушка Юлия.
