На миг тот поджал губы, как ребенок, которого незаслуженно отшлепали. Он мог уязвить словом кого угодно, но и сам обижался мгновенно. Впрочем, он быстро взял себя в руки, сделал вид, что ему все равно, будто его даже слегка забавляло высокомерие Петраниллы, и с преувеличенной почтительностью поклонился.
– Разумеется, мадам.
Годвин спросил:
– Побудешь за меня на службе?
– Конечно.
Когда он ушел, Петранилла уселась за большой стол.
– Знаю, сама настаивала, чтобы ты поощрял этого юношу, но должна признать, что сейчас у меня от него мурашки по коже.
– Он полезен, как никогда.
– На бессовестного человека нельзя полагаться. Если он предает других, то предаст и тебя.
– Я запомню, – кивнул настоятель, понимая, что теперь накрепко повязан с Филемоном и попросту не может обходиться без него, но вслух этого говорить не стал. – Хочешь вина?
Мать покачала головой:
– Я и без того еле на ногах стою. Сядь и выслушай меня.
– Хорошо, мама. – Годвин подсел ближе.
– Тебе нужно уехать из Кингсбриджа, пока чума не вспыхнула в полную силу.
– Не могу. Но ты можешь…
– При чем тут я? Я все равно скоро умру.
При мысли об этом Годвину стало дурно.
– Не говори так!
– А ты не будь глупцом. Мне шестьдесят лет. Посмотри на свою мать, я не в силах выпрямиться. Мне пора сходить в могилу. Но тебе всего сорок два, у тебя все впереди! Ты можешь стать епископом, архиепископом, кардиналом.
От ее непомерного честолюбия, как всегда, кружилась голова. Неужели он действительно станет кардиналом? Или это просто материнская слепота? Как знать.
– Я не хочу, чтобы ты умер от чумы, не свершив своего предназначения.
– Мама, ты не умрешь.
– Забудь про меня! – рассердилась она.
– Сейчас нельзя уезжать из города. Нельзя допустить, чтобы Керис избрали настоятельницей.
– Пусть сестры поскорее проведут выборы. А если не выйдет, все равно уезжай, положись на Провидение.
Годвин сильно боялся чумы, но провала страшился не меньше.
– Если выберут Керис, я потеряю все!
Мать смягчилась:
– Годвин, послушай. Ты мой единственный сын. Если я тебя потеряю…
От столь резкой перемены тона настоятель растерялся и замолчал.
Петранилла продолжила:
– Во имя Всех Святых, уезжай куда-нибудь, где чума тебя не достанет.
Еще никогда она его не молила. Это пугало. Только для того, чтобы успокоить мать, Годвин сказал:
– Дай мне подумать.
– Эта чума – как волк в лесу. Встретив волка, думать нечего: нужно бежать.
Годвин читал проповедь в субботу перед Рождеством.
День выдался сухим, высокие бледные облака скользили по студеному своду небес. Главная башня собора пряталась за строительными лесами из веревок и перекладин, похожими на птичье гнездо, – Элфрик разбирал ее сверху. На рыночной лужайке дрожащие от холода торговцы распродавали последние товары немногочисленным озабоченным покупателям. Мерзлую траву кладбища испестрили сотни бурых пятен – свежие могилы.
Но собор был полон. К рождественской службе иней, который настоятель заметил на внутренней поверхности стен во время службы первого часа, растаял от тепла тысяч тел. Люди кутались в плотные плащи и накидки землистого цвета и напоминали скот в загоне. Годвин понимал, что они пришли из-за чумы. К тысячам горожан прибавились многие сотни деревенских жителей – все искали у Бога защиты от болезни, уже поразившей по меньшей мере один дом на каждой улице, будь то в городе или в деревне. Годвин сочувствовал пастве. Даже он сам стал молиться усерднее в последнее время.
Обычно только те, кто стоял впереди, внимали проповедям. Задние, как правило, болтали с друзьями и соседями, а молодежь развлекалась в темных уголках. Но сегодня в нефе царила почти полная тишина. Все взоры были устремлены на монахов и монахинь. Люди непривычно внимательно следили за отправлением службы: старательно откликались в нужных местах молитвы, искренне желали приобщиться благодати и уберечься от страшной напасти. Годвин всматривался в их лица и видел страх. Как и он сам, люди с ужасом спрашивали себя: кто следующим чихнет, у кого пойдет носом кровь, кто покроется лилово-черной сыпью?
Перед алтарем расположился граф Уильям с женой Филиппой, двумя взрослыми сыновьями, Роландом и Ричардом, и четырнадцатилетней дочерью Одилой. Уильям правил графством подобно отцу, наводя порядок и верша справедливость твердой, порою жестокой рукой. Граф казался встревоженным: даже самые крутые меры пока не могли сдержать распространение болезни. Филиппа одной рукой обнимала дочь, словно пытаясь ее защитить.
Рядом с ними стоял сэр Ральф, лорд Тенча. Он никогда не умел скрывать свои чувства, и все видели, что он жутко напуган. Его девочка-жена держала на руках малыша. Настоятель недавно окрестил мальчика Джеральдом, в честь деда, который находился рядом, с бабкой Мод.
