«Ах, неужели в Италии? — воскликнула Флора. — В этой стране грез, где запросто растут повсюду виноград и инжир, и ожерелья из лавы, и браслеты тоже, и огнедышащие горы, живописные до невозможности, хотя если маленькие шарманщики бегут от них подальше, чтобы не изжариться заживо, ничего нет удивительного, они же еще совсем дети, и как человечно, что они и своих белых мышек забирают с собой, неужели же она в этой благословенной стране и вокруг нее одна небесная лазурь, и умирающие гладиаторы, и Бельведеры, хотя сам мистер Ф. относился к ним с недоверием и, бывало, говорил под веселую руку, что как же это так, на одних целые штуки полотна наверчены и даже в складках все, а другие вовсе без белья, а середины нет, и в самом деле непонятно, почему такие крайности, хотя, может быть, там изображены только самые богатые и самые бедные».
Мария Биднелл в глазах юного Диккенса была чудом совершенства, воплощением прелести и грации; но она обошлась с ним жестоко. Миссис Винтер (под этим именем она появилась на его горизонте в 1855 году) предстает в образе Флоры, тучной, непроходимо глупой, неповоротливой женщиной, лезущей не в свое дело, у которой, однако, есть качество, Марии не знакомое, — золотое сердце. Что ни говорите, а Флора — одно из самых привлекательных созданий Диккенса. Однако в период работы над романом его обуревали столь мрачные настроения, что он навязал Флоре, воплощению романтической любви, вопреки рассудку и приличиям, общество тетушки мистера Ф., — еще один замечательный комический персонаж; это живое наследство былого брака, пребывая в состоянии старческого маразма, преследует Артура Кленнэма, старую любовь Флоры, необъяснимой и упорной ненавистью, равной по силе преданности Флоры. Нет нужды обращаться к фрейдизму, чтобы обнаружить в этой странной паре воплощение едва ли излечимого болезненного начала, расщепляющего личность, разлучающего людей, отдающего их во власть самообмана.
И однако, Диккенс провидит некоторую надежду и для этого больного мира, мира неврастеников. С того момента, когда разбогатевший мистер Доррит теряет рассудок и вновь видит себя в камере долговой тюрьмы, а самоубийство Мердла разоблачает перед всеми этого мошенника, завеса тайны до некоторой степени спадает и на некоторых героев нисходит дар самопознания — даже миссис Кленнэм в одно мгновение излечивается от многолетнего паралича, в который ее повергли грехи и гордыня. Это освобождение узников показано тонко и убедительно, но, сколько бы ни говорилось в последнее время в защиту писательской техники Диккенса, кульминация, к сожалению, весьма ослаблена запутанным сюжетом. Мы расстаемся с героями романа под впечатлением последних строк, как бы разрешающих бремя зла, бремя скрытых и коварных болезней, обнаруженных и диагностированных Диккенсом:
«Как только с подписями было покончено, все расступились, и Крошка Доррит с мужем вышли из церкви вдвоем. С минуту они помедлили на паперти, любуясь далью, залитой светом ясного осеннего дня; потом пошли своей дорогой.
Пошли туда, где ждала их скромная и полезная жизнь, полная радости и труда на благо ближнему… Спокойно шли они вперед, счастливые и неразлучные среди уличного шума, на солнце и в тени, а люди вокруг них, крикливые, жадные, упрямые, наглые, тщеславные, сталкивались, расходились и теснили друг друга в вечной толчее».
Эти строки — как бы проникновенное переложение Нагорной проповеди, но при всей их искренности они беспомощно звучат в мире, насквозь пронизанном серыми мерзостями жизни, так впечатляюще показанными на страницах этого романа Диккенса.
