«Ради нее самой, как и ради меня, я буду вынужден что-то предпринять…
Мы с бедняжкой Кэтрин не созданы друг для друга, и тут уж ничего не поделаешь… Да, она действительно такова, какой Вы ее знаете, незлобива и покладиста, все же мы оба странным образом не подходим для этого союза… Я часто с душевной болью думаю: как жаль, что ей было суждено встретиться именно со мною. Все это было не так уж важно, пока нам приходилось думать только о себе. С тех пор обстоятельства изменились, и теперь, пожалуй, бессмысленно даже пытаться наладить что-либо. То, что сейчас происходит со мною, случилось не вдруг. Я давно видел, как все это постепенно надвигается, еще с того дня, — помните? — когда родилась моя Мэри; и я слишком хорошо знаю, что ни Вы, ни кто-нибудь другой не сможет мне помочь».
В этом письме еще ничего не говорится о разводе, однако здесь впервые серьезно намекается на перемену «обстоятельств» — на ту провинность Кэтрин-матери, на которую он будет пенять ей после их разъезда. Сейчас трудно говорить о том, насколько справедливо было это обвинение. Позднее Диккенс скажет мисс Кутс, вставшей на сторону Кэтрин, что видимость любви между его женой и детьми была фарсом, разыгранным напоказ, и что от этого пострадали дети. «Она не заботится и никогда не заботилась о детях, а дети были и остаются равнодушны к ней». Это явно жестокое преувеличение отчаявшегося человека; не удивительно, что мисс Кутс охладела к нему после этого. Конечно, люди редко представляют свои семейные отношения окружающим в истинном свете, и в этом случае дело, очевидно, не обошлось без некоторой доли показной любви, однако фальшь, о которой говорит Диккенс, едва ли может быть доказана ссылкой на натянутые отношения, сложившиеся между Кэтрин и детьми уже после развода. Последний факт наводит, впрочем, на мысль, что ни мисс Кутс, ни другие не имели достаточно верного представления о семейной жизни Диккенса. Джорджина подтвердила достоверность обвинений против Кэтрин, но и она слишком пристрастная сторона, чтобы выступать надежным свидетелем. Как бы ни было все на самом деле, Кэтрин занималась детьми не так, как хотелось мужу. Постоянные ссоры с женой с самых первых дней женитьбы Диккенс назвал основной причиной развода. Я очень сомневаюсь в правоте этого утверждения. Диккенс-романист соотносил свою жизнь с определенными выверенными им схемами, и это заявление, видимо, нужно рассматривать как запоздалое раздумье писателя о своей жизни и попытку объяснить ее смысл себе и людям. Хотя Диккенс и называет, как и раньше, свое положение непоправимым, он тем не менее уже пытается объяснить действия, которые предпримет в будущем. То, что он сделал в следующем месяце, можно рассматривать как символ неудавшегося брака — символ, общий для всех семей из среднего класса вплоть до первой мировой войны. Он попросил горничную Энн Браун — единственное доверенное лицо из числа прислуги — устроить ему спальню в бывшей туалетной комнате, отделив ее «простой, легкой, белой дверью» от спальни жены.
Весной следующего, 1858, года он пишет Форстеру: «Все кончено раз и навсегда… Меня постигла горькая неудача, с этим нужно смириться, это конец». Диккенс начал новую жизнь как сельский джентльмен, владелец Гэдсхилл-Плейс, поместья, менее всего связанного с Кэтрин, и как чтец-гастролер, исполнитель собственных произведений, — это его основное занятие в последние годы жизни.
