Внезапная смерть Мэри Хогарт укрепила Диккенса в его своеобразных и нежизненных представлениях о некоей идеальной женщине, что сказалось как в его жизни, так и в творчестве, но, помимо этого, ее смерть, мне кажется, имела неожиданным побочным результатом еще и начавшееся у него разочарование в Хогартах. Причем прежде всего, пожалуй, в теще, которая как раз одна лишь разделяла его непомерное горе. Правда, они еще несколько лет обменивались воспоминаниями об усопшей. Правда и то, что Диккенса тянуло, как ему казалось, именно с ней делиться своим горем. «Для меня было бы большим облегчением узнать, — пишет он ей, — что вы достаточно успокоились после пережитого и можете требовать от меня исполнения обещания, которое я дал вам, когда она лежала мертвая в этом доме, — не бояться разговоров о ней, не думать, будто память о ней под запретом, а, напротив, все время возвращаться мыслями к временам нашего общего счастья и черпать в этом печальное утешение». Но если он стремился вести с миссис Хогарт разговоры о Мэри, то весьма сомнительно, что и ей хотелось делиться сокровенными чувствами с этим отнюдь не самым близким ей и не самым подходящим для этого родственником. Во всяком случае, примерно через год он заносит в свой дневник (к которому обращался не слишком часто) следующую запись: «Вчера я написал миссис Хогарт… прося ее… не предаваться напрасной скорби. Нынче вечером пришел ее ответ. Она, кажется, обижена моим письмом и утверждает, что во всех житейских делах она такая же, как прежде. Я не хотел ее обидеть и по-прежнему верю, что поступил правильно». Так же точно всякий раз, когда Диккенсу казалось, что его неправильно поняли, он разражался речами, которые были больше под стать мистеру Путеру{42}, чем ему самому — человеку удивительно проницательному.
Отношения с семейством Хогартов не улучшило и то обстоятельство, что могила Мэри на кладбище Кензал-Грин была оплачена и приобретена в собственность Диккенсом. Он, несомненно, надеялся быть похороненным рядом с умершей девушкой. Но в 1841 году умер, тоже совсем молодым, брат Мэри, Джордж. Растерянность Хогартов перед лицом этого нового несчастья напомнила ему, как явствует из письма Форстеру, его собственную неприспособленную к жизни семью, однако тут он взял все хлопоты на себя и похоронил шурина в могиле Мэри.
«Поскольку ничего не было сделано для организации похорон, я решил, что мне лучше немедленно заняться всем самому… Мне очень трудно отказаться от могилы Мэри, труднее, чем я способен выразить. Я думал даже перенести ее в катакомбы и никому не сказать… Я так же страстно мечтаю быть похороненным рядом с ней, как и пять лет назад, и я уверен (потому что никто еще никого не любил, как я ее), что всегда буду желать этого так же сильно. Но боюсь, я ничего не могу поделать. Или тебе кажется, я не прав? Они потревожат ее в среду, если я не откажусь от своих слов. Я не могу примириться с мыслью, что мой прах не смешается с ее, и все же я понимаю, что ее братья и сестры и ее мать имеют большее право лежать рядом с ней. Это всего только моя мечта. Я ведь не думаю и не надеюсь, упаси боже, что наши души станут там чем-то единым. Я должен это превозмочь, но это необыкновенно трудно».
Диккенсу и в самом деле бывало трудно сдерживать свою властность и эгоцентричность. И Хогартам, как и его собственной семье, пришлось заплатить немалую цену за неприспособленность к жизни. Когда двадцать один год спустя после смерти Мэри Диккенс искал оправдания своему разводу с женой, он убеждал себя, что его маленькая свояченица уже тогда видела, как они с Кэтрин внутренне не подходят друг другу. В остальном же, и это самое главное, мучительно пережитая им смерть Мэри придала слабостям «Оливера Твиста» какой-то почти гротескный характер, но зато помогла сделать более позднюю «Лавку древностей» одним из своеобразнейших романов на свете.
