Он никогда не видел, чтобы я убегал от «перекованных». Раньше я всегда сражался с ними, а он сражался рядом со мной. Что ж, в то время я обычно был сыт и хорошо вооружен, а они истощены голодом и холодом. Трое против одного, когда у тебя есть только нож для защиты, — это не так уж хорошо, даже если ты знаешь, что волк спешит к тебе на помощь. В этом нет никакой трусости. Так поступил бы любой. Я несколько раз повторил это себе.
Я позволил ему уговорить меня выбраться из убежища. Выйдя из зарослей, я обнаружил, что солнце уже почти село. Сколько часов провел я здесь, онемевший, бесчувственный, как улитка, забившаяся в свою раковину? Я стряхнул грязь с ещё недавно чистой одежды. Теперь на ней была кровь, кровь того человека в дверях. «Придется снова постирать», — тупо подумал я. Я собрался было набрать воды, нагреть её и отстирать кровь, но через мгновение это намерение улетучилось: я понял, что не смогу войти в хижину, где снова окажусь в ловушке. Тем не менее то немногое, что у меня было, лежало там. Или по крайней мере то, что оставили от моих запасов «перекованные».
Когда взошла луна, я набрался мужества и подошел к хижине. Луна была хорошая, полная, и мне прекрасно был виден широкий луг перед дверью. Некоторое время я стоял, притаившись на вершине холма, глядя вниз и боясь заметить какое-нибудь движение. Один человек лежал в высокой траве у хижины. Я долгое время смотрел на него.
Наверное, это был тот, с кем я столкнулся на пороге, — похоже, мой нож достиг цели. «Перекованный» не ушел далеко. Тем не менее я крался к нему в темноте так осторожно, как будто имел дело с раненым медведем. Но скоро я ощутил сладковатый запах мертвого тела, целый день пролежавшего на солнце. Покойник был распростерт на траве лицом вниз. Я не перевернул тело и обошел его широким полукругом. Заглянув в окно хижины, я несколько мгновений изучал неподвижную тишину внутри.
Он не закончил мысли, но я чувствовал молчаливое беспокойство за меня. И почти разделял его. Часть меня знала, что тут нечего бояться, что «перекованные» забрали все, что хотели, и ушли. Другая часть не могла забыть тяжести навалившегося на меня грабителя и силы его удара. Так же я был пришпилен к каменному полу подземелья, когда меня били кулаками и сапогами, а я не мог даже защищаться. Теперь воспоминание об этом вернулось, и я не понимал, как смогу с ним жить.
Я все-таки вошел в хижину и даже заставил себя зажечь свет, отыскав в темноте кремень. Руки мои дрожали, когда я поспешно собирал то, что они оставили мне, и заворачивал это в плащ. Открытая дверь за моей спиной была страшной черной дырой, в которую враги могли войти в любой момент. Однако если я закрою её, то могу оказаться запертым внутри. Даже Ночной Волк, стоявший на страже у порога, не успокаивал меня.
Они взяли только то, что могли употребить тут же. «Перекованные» не способны делать запасы. Все сухое мясо было съедено или выброшено. Я не хотел брать ничего из того, к чему они прикасались. Они открыли мою сумку писца, но потеряли к ней интерес, не найдя ничего съедобного. В маленьком ящичке с ядом и травами, который они, по-видимому, унесли с собой, были приготовленные краски. Из одежды взяли только рубашку, и у меня не было ни малейшего желания забирать её назад. Все равно мой нож проделал в ней не одну прореху. Я собрал все, что осталось, и вышел. Потом пересек луг и взобрался на гребень холма, откуда был хороший обзор.
Там я сел и дрожащими руками запаковал для путешествия все, что смог взять в хижине. Я завернул все в зимний плащ и крепко завязал этот тюк ремешками. Длинная полоска кожи позволяла мне повесить сверток на плечо. Когда будет светлее, я найду лучший способ нести его.
Мне не пришлось обдумывать ответ.
