— Что сделано, то сделано, малышка. Теперь я тебя знаю. Я знал, что ты придешь. Я не ожидал, что ты будешь ребёнком. Итак. Теперь ты назовешь мне свое имя?
— Меня зовут Пчелка, — я тщательно подумала.
Он ничего не сказал. Его рука была все ещё там, раскрытая, на полу клетки. Я подумала, что ему должно быть очень неудобно лежать на полу и дотягиваться до моей камеры.
— Если ты видел сны обо мне, можешь сказать, что со мной будет?
Его спокойствие было, как занавес. В лампе в коридоре возле моей клетки иссякло масло. Мне не нужно было видеть это, чтобы знать, как пламя танцует на конце фитиля, высасывая последнее. Наконец, мрачный глубокий голос заговорил снова:
— Пчелка. Ничего не происходит с тобой. Ты происходишь со всем.
Он медленно убрал руку. В ту ночь он больше не говорил.
Как могла я спать так крепко? Я проснулась оттого, что меня толкала женщина. Она просунула ногу, обутую в сандалию, под запертую дверь и тыкала меня.
— Отодвинься, пожалуйста. Я просуну кашу внутрь, — голос у неё был вялый и невыразительный. Солнечный свет высветил кружевные узоры на полу. Ракушки. Цветы.
Я села и какое-то время ничего не могла сообразить. Потом я вспомнила. Избитая в кровь Двалия, а я — в клетке. И голос ночью — друг? Я встала и прижала лицо к решетке, стараясь заглянуть в соседнюю камеру. Все, что я смогла увидеть — чуть больше коридора.
У женщины, которая разбудила меня, были каштановые волосы и темные глаза. Она была одета в очень простое платье до колен, бледно-голубого цвета, без рукавов, подпоясанное на талии. На ногах простые кожаные сандалии. Женщина наклонилась и поставила свой поднос на пол, взяла с него чашку с кашей и протолкнула под дверь. Простая каша, бежевая масса в белой чашке. Ни сливок, ни меда, ни ягод. Ни Ивового Леса, ни шума кухни, ни ожидания, когда же придет отец. Только скромная каша с воткнутой в неё деревянной ложкой. Я старалась быть благодарной, поглощая её. Она была безвкусной. Когда женщина вернулась забрать чашку, я спросила её:
— Можно мне воды, чтобы помыться?
Похоже, моя просьба её озадачила.
— Мне не говорили давать тебе ещё что-нибудь.
— Не могли бы вы попросить разрешение дать мне воду?
Её брови поднялись почти до линии волос.
— Конечно, нет!
Прозвучал загадочный выразительный голос ночного собеседника:
— Она не может делать ничего, кроме того, что ей велено.
— Это неправда! — воскликнула женщина и тут же прикрыла рот обеими руками. Она наклонилась, поспешно положила мою чашку на поднос и понесла так быстро, что посуда на подносе затряслась и загремела.
— Вы напугали её, — произнесла я.
— Она сама себя запугала. Они все так делают.
