Какое-то время они сидели рядом, уютно, молча. Корабль чуть покачивался от усилий гребцов, преодолевающих напор течения. Малта выглянула в окошко каюты. Позади них тянулась блестящая река, серая вода которой превратилась в серебро под лучами все ещё светившего солнца. Тилламон опиралась на фальшборт, уйдя в раздумья. Ветер шевелил ей волосы. Со спины она казалась обычной молодой женщиной, погрузившейся в грезы. Но о чем она могла грезить? Что может ей дать будущее? Что оно даст ребёнку Малты, если он или она окажется настолько сильно измененными?
— Ты вздохнула. Снова. Тебе неудобно?
Рэйн осторожно прижал руку к её животу. Она накрыла его руку обеими ладонями. Как ни ужасал её предстоящий разговор, откладывать было нельзя.
— Нам надо кое-что обсудить, любимый. Вопросы, о которых мне не хотелось и не хочется говорить. Но мы должны.
Она глубоко вздохнула и быстро, словно срывая с раны прилипший бинт, рассказала ему о том, что повитуха требует от них решения.
Он отшатнулся. На его лице читался ужас. А потом ужас стремительно сменился гневом.
— Как она могла говорить тебе подобное? Как она посмела?
— Рэйн! — Ярость в его взгляде одновременно успокаивала и пугала её. — Она обязана задавать эти вопросы. При моих прежних беременностях… Ну, они были недолгими, правда? По-моему, она знала, что они ничем не закончатся. Но теперь мы ощутили, что ребёнок толкается и с каждым днем роды все ближе. А такие решения приходится принимать всем родителям — и в Дождевых чащобах, и в Удачном. Какими бы они ни казались тяжелыми, с ними сталкивались многие поколения жителей Дождевых чащоб. Ну так… — Малта вздохнула, собираясь с духом, — что мне ей сказать?
Рэйн дышал так тяжело, словно готовился к драке.
— Сказать? Скажи ей, что мне плевать на обычаи и приличия! Скажи ей, что я не отойду от твоей постели и, как только ребёнок появится на свет, то окажется в моих надежных руках. Если Са отнимет у нас его жизнь, я буду его оплакивать. Но если кто-то будет чем-то ему угрожать, я их убью. Вот что ты можешь ей сказать. Нет. Вот что я сам скажу этой нахальной старой ведьме!
Он резко встал, быстро прошелся по каюте, а потом замер, мрачно глядя в окно на проплывающие деревья.
— Ты усомнилась в том, что я стану защищать нашего ребёнка? — негромко спросил он у Малты. Он устремил на неё взгляд, в котором отразилась боль. — Или это… — он замялся, — …это не то, чего хочешь ты? Если наш ребёнок родится измененным, ты бы хотела… хотела его отвергнуть? Ты…
Он смолк.
Малта пришла в ужас. Молчание затягивалось, боль на лице Рэйна становилась все сильнее.
— Я не знала, что у меня есть выбор, — призналась она, наконец. На её глазах выступили слезы, но они не пролились. — Так делается, даже в Удачном. Об этом редко говорят. Когда я была маленькая, то, бывало, видела беременную женщину, а потом она на какое-то время исчезала, а ещё спустя какое-то время возвращалась — иногда с ребёнком, а иногда — без. Не помню даже, когда именно я поняла, что некоторых младенцев родители не оставляют. Просто это узнавали все девочки, когда подрастали. Когда женщины об этом упоминают, то большинство говорит, что так лучше, что это происходит быстро, пока мать не успела узнать ребёнка и полюбить его. Но… — Она прижала обе ладони к животу и почувствовала, как там беспокойно заворочался малыш, словно понимая, что сейчас они решают его судьбу. — Но я уже узнала этого ребёнка. Я уже люблю его. Или её. По-моему, мне будет не важно, есть ли у него с рождения чешуя на лбу или ногти у него черные. Или у неё. — Она попыталась улыбнуться, но безуспешно, и слезы внезапно покатились у неё по щекам. — Рэйн, мне было так страшно! Как-то ночью мне приснилось, что когда у меня начались схватки, я убежала рожать в лес, одна, чтобы малышка была в безопасности. А когда я проснулась, то задумалась, не поступить ли мне именно так. И я гадала, что ты обо мне подумаешь, если я так поступлю, если вернусь с измененным ребёнком и откажусь его отвергнуть. Или что подумает твоя мать.
Она всхлипнула, и Рэйн моментально оказался рядом с ней. Она достала носовой платок и вытерла влажные глаза.
— Я видела некоторых хранителей драконов. Они ещё совсем дети. И почти все отмечены так сильно, что мне стало ясно: они должны были родиться уже измененными. А родители их все-таки оставили. Они росли, они жили. Пусть им нельзя было завести семью и иметь собственных детей, но я смотрела на них и думала: «Их жизни не пусты. Их родители правильно сделали, оставив их, что бы ни говорили их соседи». Но теперь я смотрю, как несчастна Тилламон. Я слышу, что именно некоторые люди открыто говорят ей. Она почти все время сидит дома, даже не ходит на рынки. Она редко навещает своих подруг. А ведь она родилась неизменённой! И она никогда не делала ничего такого, что заслуживало бы наказания. Тем не менее она наказана.
