В умывалке благодушный вечерний трёп. Гаор встал в общий круг, прикурил от сигареты стоящего рядом Полоши и с наслаждением вдохнул горячий горький дым. Моргунок и Чубарь взахлёб и наперебой рассказывали об увиденном сегодня в городе. И Гаор вдруг подумал, что не в первый раз ездившие с ним вот так потом трепали, но ни разу никто не спросил: как это они ухитрились что-либо увидеть из закрытого кузова трейлера. А ведь прозвучи такой вопрос - и всё... даже если не ответят на него, промолчат, будто и не было, то всё равно всплывёт тайна окошка. А так... не сказанного никто и не знает. И значит, не он ловит обмолвки, а ему проговариваются, даже просто рассказывают, но так небрежно, как знающему, которому достаточно намёка. Это требовало осмысления, и Гаор уже привычным усилием отодвинул эти мысли и соображения на потом.
- А чо, браты, пора бы и пожрать...
- И то.
Дружно гасятся сигареты, прячутся на потом окурки, ополаскиваются руки и лица. Проходя мимо своей койки к выходу, Гаор захватил свёрток.
В столовой шумно, весело и упоительно пахнет едой. Гаор медлил у входа, пока остальные весело рассаживались за столами.
- Рыжий, да что с тобой? - встревожено обернулась к нему Мать.
И он решился.
- Я знаю, на Новый год нужно дарить подарки, - к нему оборачивались удивлённые, но... но доброжелательные лица, - всем я сделать не могу, а вот что получилось, пусть матери сами решат, кому что.
Он подошёл к Матери и протянул ей свёрток.
- Ну, - Мать даже руками развела, - ну, Рыжий...
- А пусть сюда выложит, - весело сказала Матуня, - мы и посмотрим.
Гаор подошёл к женскому столу, к сидящей на торце Матуне, оглянулся. За ним подошла Мать, а там и остальные повскакали с мест и окружили их тесным кольцом. Женщины торопливо отставляли уже наполненные сладкой праздничной кашей миски, расчищая место.
- Ну, показывай, - улыбнулась Матуня, подмигивая ему.
"Значит что, не рассказала она никому об их разговоре?" - успел подумать Гаор, разворачивая чистую, ни разу не бывшую в работе портянку.
Женщины дружно ахнули, взвизгнули девчонки, восхищённо выдохнули мужчины. Матуня ловко шлёпнула по руке потянувшуюся к пёстрой россыпи Вячку.
- Куда не в черёд?! Ну, ты, Рыжий, и мастер, - и объясняя остальным. - Я-то пробные видела, показывал он, а такого-то... Давай сам раскладывай...
Колечки, шпильки... их сразу отложили отдельной кучкой для девчонок, височные кольца...
- Четыре пары вышли, - немного виновато сказал Гаор.
- И ладноть, - утешила его Маманя, - в черёд носить будем. Ой, Рыжий, это ж... - и осеклась.
- И вот... - Гаор бережно расправил во всю ширину ожерелье.
И удивлённо поднял голову: таким странным вдруг стало общее молчание.
- Сам сделал, гришь, - тихо сказала Матуня.
Гаор кивнул.
- И придумал сам, али видел где?
- Видел.
Гаор уже начал догадываться, что с ожерельем тоже всё не просто, и видно, надо было сначала его тоже показать Матуне, с ней посоветоваться, но что-то менять поздно, и теперь он может и должен только одно: отвечать на вопросы. Правду, только правду и ничего, кроме правды, и солги он сейчас хоть в какой-то малости, то... то всё будет кончено, и он потеряет всё, что с таким трудом и кровью отвоевал за эти два года.
- На ком видел?
- Она... - Гаор запнулся, не зная, как объяснить. - Она мёртвая, давно мёртвая, одни кости были и вот такое. То, на ней, из золота было, и камни цветные, драгоценные, ожерелье, пояс, височные кольца, ещё... как повязка на голове, браслеты.
Его слушали молча, ни о чём не спрашивая, и только Матуня продолжала... допрос, - понял он.
- Где видел?
- В музее, хранилище древностей. Мне сказали, что это из древней, очень древней могилы, и был сделан такой... как ящик длинный, выложен чёрным бархатом изнутри, и в нём лежало всё это, так, как там было, в могиле.
- А кто это, тоже сказали тебе?
- Да, сказали, что любимая жена вождя. Раз так много украшений.
Матуня покачала головой.
- Обманули тут тебя. Ладноть. Значит, домовину сделали. А как говорили? Смеялись?
- Нет, - сразу ответил Гаор.
Он вспомнил лицо и глаза деда Жука, его пальцы, осторожно, нет, бережно касающиеся тускло блестящего металла и сдержанно искрящихся, словно помутневших от времени камней, сдержанную и только сейчас понятую им горечь в его голосе, и убеждённо повторил.
- Нет, он, тот, кто мне показывал, говорил... с уважением.
- Давно видел?
- Давно, я ещё учился, на старшем курсе, значит, там год, фронт, дембель - это уже восемь лет, да здесь два... десять лет прошло.
Матуня кивнула.
- Ну что ж, раз видел, да живым тебя оставили, значит, в сам-деле, простила она тебя, а раз сделал, то и знать тебе можно. Дверь там прикройте, чтоб сволочи не подслушали.
Оглянуться Гаор не посмел.
- Слушай. Это грибатка, только волхвицы их носили, а такое, на пять сил, Великая Мать, только ей позволено было. Вот они, Вода, Земля, Луна, Матери Набольшие. Это Солнце - Золотой Князь, он Земле муж, зачинает она от него, чтоб родить. Это Ветер, сила летучая, воин небесный. Кольца, гришь, височные были, какие, на сколь лопастей?
- Три шарика ажурных было, у меня не получились такие.