Матуня кивнула.
- Не далось, значит, эта сила не всем даётся, значит, тебе и знать о ней нельзя. А кольца... Там же видел?
- Да.
- Только такие, али ещё?
- Были ещё, не помню всех.
И новый кивок в напряжённой тишине.
- Три лопасти - это полешане, издревле они их носят, пять лопастей - дреговичей знак, а семь - криушане. А узоры на лопастях спутал малость. На этом волошский узор сделал, а на соседнем словенский, не бывает такого. А это... - Матуня взяла в руки четвёртую пару колец, повертела, разглядывая, и покачала головой, - это, небось, сам придумал.
- Да, - кивнул Гаор, - узор этот я видел, но не на кольце.
- Ещё бы! - фыркнула Матуня. - Это ж мужской знак, мечик это, оберег воинский, его курешанке впору, грят, были там и бабы-воины, такая могла бы, и то навряд.
Гаору казалось, что он не слушает, а всем телом впитывает слова Матуни, настолько они легко, не требуя сейчас ни пояснений, ни перевода, укладывались в памяти. Нет, краешком сознания он понимал, что ему не один вечер лежать, разнося записи по заветным листам, мучительно соображая, как дуггурскими буквами записать нашенские слова и названия, но сейчас...
- А вятичских и радимичских чо ж не сделал? Не видел? - Матуня вздохнула и покачала головой, - были склавины на двенадцать племён народом, да в каждом племени двенадцать родов, а осталось нас... даже и не помним всех...
В столовой стояла звенящая от общего напряжения, но не тяжелая тишина. Матуня бережно положила на стол кольца, провела ладонью над ожерельем, будто погладила, не касаясь, и повернулась к Гаору. И он, сам не понимая почему, но словно какая-то сила с необидной властностью подтолкнула его, опустился перед Матуней на одно колено, как в Храме перед Огнём. Матуня спокойно, будто так и надо, взяла его голову в обе руки и, слегка притянув к себе, поцеловала в лоб, вернее, прижалась губами как раз к прикрытому волосами клейму. Гаор почувствовал, что на глаза наворачиваются слёзы, и зажмурился.
Он не знал, сколько простоял так, но вдруг тишина звонко лопнула, начался шум и смех. На нём висли и его целовали девчонки, Мать властно разгоняла всех по местам, пока каша совсем не застыла, мужчины били его по плечам и спине. И начался праздник, настоящий праздник, потому что Солнце - Огонь Небесный, ещё и Золотой князь, муж Матери Земли, а значит, это его праздник.
Куда матери убрали грибатку, Гаор не заметил и предусмотрительно не интересовался, а вот шпильки, кольца и колечки раздали с шумным спором о том, чей когда черёд. Спорили так яростно, что мужики за своим столом обхохотались. Хотя столы неожиданно для Гаора перемешались, женщины и девчонки со своими мисками и кружками втискивались за мужской стол, а многие мужчины и парни ушли к женскому.
- Ну, Рыжий, готовься, - Старший через стол подмигнул Гаору. - Ща тебя благодарить начнут.
- А я не против, - ответно засмеялся Гаор.
- Тады пошли, - ткнула его локтем в бок неизвестно когда втиснувшаяся между ним и Зайчей Чалуша, гордо потряхивая вплетёнными в пряди у висков пятилопастными кольцами.
- Доем, и пойдём, - ответил Гаор, позволяя Чалуше пересесть с табурета на своё колено.
- И верно, - кивнула Мать, - пока мужик голодный, толку от него никакого.
- А сытый он спать завалится, я уж знаю, - отозвалась сидевшая рядом с Юрилой Веснянка.
- У меня не заснёт, - пообещала Чалуша.
Хохот, подначки, солёные до румянца на щеках шутки... Гаор никак не ждал, что задуманное так обернётся, но... но раз хорошо, то о чем ещё думать?
Дверь в надзирательскую плотно закрыта, а решётки на спальнях не задвинуты, новогодняя ночь - ночь без отбоя. Какой на хрен отбой, когда не было ещё такого, чтоб не каждой, а всем подарки достались! Потом долго смеялись, что работал Рыжий, а благодарили всех мужиков, всех и каждого, да от души. Ну так на то и праздник... Правда, кружка, пачка соли и ложка были наготове, мало ли что, но чего о сволочах думать.
Свет всё-таки выключили, но по ощущению Гаора далеко за полночь, когда давным-давно миновал новогодний рубеж. И, вытягиваясь под одеялом с блаженной ломотой во всём теле, он подумал, что вот третий новый год у него здесь и все непохожие, каждый наособицу, а... додумать он не успел, проваливаясь в мягкую темноту сна под сопение, храп и кряхтение ночной спальни.
И, как ему показалось, тут же проснулся. Рядом с ним кто-то лежал, и маленькая приятно прохладная ладошка гладила его по голове, перебирая кудри. Так втиснуться на узкую койку могла только девчонка, и... он догадывается, кто это. Но обычного раздражения это почему-то не вызвало. Гаор осторожно, чтобы не столкнуть гостью, повернулся набок лицом к ней, и она готовно нырнула под одеяло к нему, прижалась всем телом.
- Дубравка, ты?
- Ага, - вздохнула она. - Ты не гони меня, Рыжий, я тебя ещё с когда хочу.
- Я не гоню.
- Ты не смотри, что я маленькая, я...
Он мягко закрыл ей рот своими губами, не желая ничего слышать сейчас.
