Странный мир. Настолько иной… непонятный… непривычный. Он населён прекрасными существами и отвратительными тварями. В нём судьбы всех живущих зависят от прихотей капризной и жестокой богини. Здесь маги живут только затем, чтобы умереть, а самое страшное преступление — нарушить клятву. Мир, в котором причудливо мешается прошлое, поросшее легендами, будто седым мхом, с будущим, ненадёжным и зыбким, как пророчество. А в настоящем творится нечто и вовсе уж невообразимое… Хотя, какая, в сущности, разница? Ведь это мир, где меня ждут
С чего начинается книга?
С холста белоснежных страниц?
С идеи неясного блика?
Иль мыслей — кочующих птиц?
Иль зуда на кончиках пальцев?
Иль музы незримого танца?
Героев приснившихся лиц?
Событий, имён верениц?
С чего начинается сказка?
С далёких неведомых стран?
С палитры ли радужной краски?
Иль веры в красивый обман?
С 'Прощай' уходящего детства?
От скуки ли верного средства?
Забав легкомысленных фей?
Летучих фантазий людей?
С чего начинается чудо?
С сближенья счастливых планет?
Способности чувствовать чутко?
Чреды продолжительной бед?
Иль палочки взмаха волшебной?
Иль просто — событий стеченья?
С невинной ли шутки богов?
Со спора ли двух колдунов?
С чего начинается это,
Не знаю, но всё же начну…
Он не признался бы в этом даже самому себе, но всё же втайне надеялся, что боль уйдёт. Что ей надоест терзать измученную неравной битвой, уставшую сопротивляться жертву и она отступится, найдёт себе другую забаву.
Он ошибся. Словно верная супруга, боль последовала с ним даже за Грань. Чтобы разделить вечность на двоих. Разделить ничто, вне времени и пространства.
Ничто, в котором не было ни красок, ни звуков.
Он закричал бы от тоски и отчаяния, но не мог даже этой малости. Словно приговорённый к сожжению, раз за разом восходил на костёр. Разлетался легчайшим пеплом… чтобы всё повторилось сначала. И ни минуты покоя. Никакой передышки в этой непрекращающейся пытке. Нельзя забывать о том, кто он есть… (кем он был?… будет?…) И что случится, если он хоть на миг забудет об этом… Он мог лишь ждать, когда закончится вечность.
И он ждал.
Он верил.
Он надеялся.
Он любил.
Это всё, что ему оставалось.
Что ж, не так уж мало…
Многие сотни лет Предел не испытывал столь сокрушительной ярости стихий. Казалось, огонь, вода, земля и воздух разорвали наложенные богами незримые путы и устремились на свободу, возненавидевшие всех и вся за время своего заточения. Уничтожая всё на своём пути, словно бы задавшись целью низвергнуть мир во мрак хаоса. Даже звёзды, будто малые дети, спрятались под лохматым одеялом грозовых туч; ничто не освещало тьму, и бесчисленные полчища всевозможной нечисти вышли из неё в эту ночь.
Люди затаились в своих жилищах, ожидая конца времён, вспоминая все те пророчества, что с недавних пор распространялись по миру с неотвратимостью и стремительностью морового поветрия. Поэтому никто не видел, как у опушки леса Ант`ариес, возле забытой всеми богами деревеньки, материализовалась, будто сотканная из серого воздуха, женская фигура, закутанная в длинный плащ. Пригибаясь под порывами ветра, женщина заторопилась к угрюмо темнеющему лесу. Очутившись там, под сенью неохватных исполинов, сквозь густые кроны которых даже в самый погожий денёк не пробиваются лучи солнца, уже не понимаешь, откуда пришёл, и оказываешься в мире мрака и безмолвия. Он таит в себе опасность, и растерянный путник спешит выбраться на солнечный свет, подальше от этого гиблого места.
Но запоздалая путница не замечала угрожающего молчания леса, в который не мог проникнуть шторм, словно натолкнувшийся на невидимую преграду. Одной рукой прижимая к груди небольшой свёрток, а второй придерживая так и норовящий слететь с головы глухой капюшон, женщина уверенно направилась к цели, да ещё и прибавила шагу.
Когда деревушки стало совершенно не видно за чёрными деревьями, путница облегченно перевела дыхание и отбросила капюшон. Открывшееся лицо было молодым и довольно привлекательным, но красоту этих правильных совершенных черт превращала в уродство маска ненависти, боли и детской обиды. Потемневшими, сузившимися от злости глазами она взглянула на свою зашевелившуюся, захныкавшую ношу. Отогнувшийся край тоненького одеяльца позволял рассмотреть личико младенца. Новорожденный притих и тёмными глазами в окружении длинных пушистых ресниц спокойно наблюдал за той, что принесла его сюда.
