В груди вдруг как-то странно бумкает. Ревность? Еще чего.
Перед нами вырастает человек в белом балахоне.
Я визжу – ладно, да-да, визжу, как девчонка – и шарахаюсь назад. Питер тычет в него стволом и орет: «Стой, где стоишь! Не двигайся!»
Он не двигается. Совсем. Как мертвый.
Черт! Это манекен! В каком-то балахоне.
На груди – знак: черный крест на красном фоне. Костюм супергероя? Но на голове… белый остроконечный колпак.
Наряд куклуксклановца.
Я оглядываюсь. Ага, это не столы, а стенды. Значит, тут выставочный зал. Мы с Питером расходимся, обшариваем витрины. Мне попадается копия Корана и фото коленопреклоненного Малькольма Икса. Приятное у него лицо.
В следующей витрине лежит мятая бумажка. На ней отпечатано на машинке:
О да, братец, в самую точку! Раньше жизнь была прекрасна, а теперь – отстой. Что толку расти и колоситься, если так и так подохнешь? Здорово этот Элиот подметил. С другой стороны, когда живешь в апокалипсисе, все типа
Может, разбить стекло и спереть умного Элиота? Для Джефферсона. Ему нравятся длинные невразумительные стихи. Нет, как-то это… нехорошо, хотя создатели выставки уже и умерли.
В витрине перед ним лежит толстая книга.
В самом конце стены в разукрашенной коробке – игрушки.
Те самые игрушки.
Я хватаю Питера за руку.
– Чего? – дергается он.
А потом, кажется, понимает.
Но, конечно, не до конца. Он ведь не читал целый год сказки Чарли.
Чарли, мой маленький братик, моя обезьянка в пижаме с «Молнией Маккуином». Теплый после ванны, пахнет фруктами. На круглом лбу – крошечный шрам от «встречи» с кофейным столиком; пальчики скользят вверх-вниз по моей спине, барабанят аккорды, пока я читаю вслух истории про Винни-Пуха. Глазенки Чарли бегают по строчкам, но лишь для виду.
Он смышленый мальчик, хотя с чтением не спешит – думает, если научится, я брошу ему читать. Боится оставаться ночью один и просит «совета, как бы поскорее уснуть». Поэтому иногда я провожу ночь в его кроватке – в окружении плюшевых игрушек и запаха безгрешности. Щечки у Чарли мягкие и свежие; он прижимается ко мне, как утопающий моряк, и забрасывает глупыми вопросами, пока не заснет.
Поднимаю очки на лоб, привыкаю к тусклому свету Питерова фонарика. В витрине полукругом сидят плюшевые зверюшки – старые, замусоленные и залюбленные до облысения. Пух, Иа-Иа, Тигра, Пятачок. Настоящие. Прототипы книжных. Кто-то когда-то говорил мне, что они хранятся здесь, а я забыла.
И меня уносит, окутывает прошлое. Прыжки из засады, жаркие обнимашки. Щекотка, поцелуи и заурядные страхи. Верните мне его!.. Я сдаюсь. Хочу к Чарли, в вечную тьму, отыскать его там, прижать крепко-крепко и укрыть ото всех бед.
Вытираю глаза и опускаю очки на место.
Еще полчаса брожения в темноте – и мы натыкаемся на дверь с надписью: «Южное хранилище». За ней лестница.
Внизу бесконечный этаж – размером с городской квартал, не меньше, – с металлическими полками. Полки, полки, полки… Миллионы книг, все знания мира.
Ничего.
И вдруг – шорох.
Рация пищит и трещит, слов не разобрать.
И снова тишина. Прочесываем весь этаж – пусто. Находим только очередную лестницу вниз и попадаем в такое же точно помещение с длиннющими каньонами книжных полок.
На четвертом – или пятом? – этаже с полками снова раздается шорох.
Шорох за спиной.
Вдруг он спустился за нами? Ответа нет.
Сердце стучит как бешеное. Металлический привкус во рту.
Между стеллажами мелькает что-то черное. Быстро мелькает – не разглядишь.
Впереди шлепается на пол какая-то железка. Цилиндр. Раздается хлопок.
